Не выдержав, я последовал примеру поэта и тоже купил газету, но открыл ее сразу на странице с криминальной хроникой. Потесненная неожиданной сенсацией заметка об убийствах в среде творческой интеллигенции обнаружилась именно там, и ни моей фотографии, ни даже простого упоминания имени в ней не оказалось.
Я вспомнил замечание Бастиана Морана о чрезмерном тщеславии, нервно смял газету и в раздражении швырнул в урну. Не попал, но поднимать не стал.
К дьяволу ее! Пропади она пропадом!
— Ну, идем? — дернул я увлеченного чтением Альберта.
— Погоди! — отмахнулся тот. — Прокруст вернулся! Представляешь?
— Верь больше газетчикам!
— Лужи крови! Оторванные конечности! — и не подумал уняться Альберт Брандт. — Знаешь, Лео, ты был слишком мал, а я с большим интересом следил за публикациями о Прокрусте. Это его почерк!
Прокрустом газетчики прозвали убийцу, который имел обыкновение рвать жертв голыми руками. Всякое новое его преступление неизменно вызывало огромный общественный резонанс, и на протяжении многих лет газеты периодически выходили с броскими заголовками: «Чудовищная бойня!» или «Прокруст водит полицию за нос!».
Убийства случались каждые полгода или немного чаще, но сыщики за все это время не приблизились к разгадке ни на миллиметр. А потом Прокруст просто исчез.
Умер.
— Забудь, Альберт! — оборвал я приятеля. — Он давно мертв. Сколько лет о нем ничего не слышно, шесть? Семь? Слишком долгий срок!
Поэт лишь отмахнулся.
— Оборотни не останавливаются! Они не способны побороть свою звериную натуру! — безапелляционно заявил он. — Долгий перерыв? Что ж, Прокруст мог уехать из города. А теперь вернулся!
— Еще он мог умереть, — резонно заметил я, — а газетчики могли высосать сенсацию из пальца. Ставлю на этот вариант.
— Поэма «Живущий в ночи», как тебе? — будто не услышал меня Альберт. — Если Прокруст действительно вернулся, это станет горячей темой.
— Выставишь себя на посмешище, — предупредил я и протянул в окошечко кассы мятую пятерку. — Два билета, будьте добры, — потом повернулся к поэту и посоветовал: — Лучше выкинь эту глупость из головы…
Альберт ответил взглядом, полным скепсиса, и аккуратно свернул газету в трубочку.
— Ты меня не убедил.
— Пожалеешь.
— Не спорь, дружище, это золотая жила!
Переругиваясь, мы прошли в высоченную арку, и там Альберт сразу убежал делать ставки. Я деньги на ветер бросать не стал и якобы небрежно облокотился на каменные перила лестницы в ожидании приятеля, а на деле — просто давал отдых усталым ногам.
И вдруг по спине холодок пробежался, словно под пиджак сквозняк забрался. Лютый такой сквозняк, колючий, как куст чертополоха.
Я незамедлительно обернулся, сдвинул дужку очков на самый кончик носа и оглядел проходящую мимо публику поверх затемненных линз. Не заметил ничего подозрительного и уже собирался вернуть очки на место, как вдруг краешком глаза уловил на плече одного из зрителей странную тень. Она то расплывалась в смутное марево, то приобретала некую долю реальности, но и так и так взгляд соскальзывал с нее, не давая рассмотреть.
Я немедленно ринулся вдогонку за незнакомцем и, без всякого сомнения, нагнал бы его, не подвернись на ступеньке отбитая нога. А так, пока охал от боли и восстанавливал равновесие, странный господин уже скрылся из виду, и меня перехватил Альберт.
— Лео! — удивился он. — Ты куда?
— Уже никуда, — поморщился я, сообразив, что не сумел запомнить ни лица, ни даже одежды странного незнакомца.
Да и что бы я ему сказал? «У вас тень на плече?»
Бред!
— Идем! — поторопил меня поэт. — Начинается забег!
В одной руке у него была зажата стопка билетиков со ставками, в другой — взятый напрокат театральный бинокль, и стало ясно, что Альберт твердо намерен провести время с толком; от его былого скептицизма не осталось и следа.
Мы прошли на ипподром и по вытертым за долгие века ступеням поднялись на второй ярус. Зрителей хватало и здесь, но в силу огромных размеров амфитеатра отыскать свободное место не составило никакого труда; древние строили с размахом, этого у них не отнять.
Перед нами раскинулось настоящее поле; в центре зеленел газон, вокруг него вытянутым овалом тянулась беговая дорожка. Одновременно здесь могло идти до полудюжины спортивных соревнований, неспроста барон де Кубертен настоял на проведении Третьих Олимпийских игр именно в Новом Вавилоне.
Столпотворение тогда царило изрядное…
Небо по-прежнему затягивала серая пелена облаков, поэтому Альберт отмахнулся от предлагавшего солнечные зонтики старика, уселся на каменную скамью и достал фляжку. Свернул пробку, и до меня донесся тонкий аромат кальвадоса.
Я забрал у поэта отделанный пожелтевшей слоновой костью бинокль и задрал голову, разглядывая паривший над ареной дирижабль. Несмотря на порывы ветра, тот висел на одном месте, словно приклеенный; весь ипподром был оттуда как на ладони.
— Лошади бегают по земле, не по небу, — напомнил Альберт, сделав очередной глоток.
— В курсе, — буркнул я и перевел бинокль на ложу для почетных гостей.
