В дороге я очнулся от безумной боли. Ничего не слышал, не видел, не помнил. Реагировал только на боль. А боль была невыносимой. Ныли внутренности, страшно болели кости, распух и не помещался во рту язык. Лица совсем не чувствовал, будто его не было. Это испугало меня. Хотел провести по щеке ладонью, но ни щек, ни носа не нашел — они слились в одной огромной опухоли.
«Странно, — подумал я, — отчего бы это?» Осторожно повернул голову и тут же потерял сознание. Когда пришел в себя вторично, начал различать звуки. Над головой кто-то переговаривался. Бред? Я напряг слух. Да, кто-то говорил. Открыл глаза, но ничего не увидел. Значит, бред?… Однако человеческая речь звучала очень явственно, хотя я и не разобрал ни слова. Решил проверить — слышу ли я. Заткнул уши, речь стала глуше. Вновь открыл глаза и опять ничего не увидел. Потрогал пальцами веки, попытался раскрыть их, но ничего не получилось.
«Ладно, — подумал, — сойдет опухоль, и вновь стану зрячим. Главное, жив, цел, голова соображает. Отлежусь в госпитале — и порядок». Я был в полной уверенности, что нахожусь в санитарной машине. А как попал в нее, даже не поинтересовался. Вдруг машину сильно тряхнуло и я провалился в темную бездну. Падал долго. Очнулся верхом на стуле. Кончилась тряска, оборвались звуки, наступила тишина. Я пошевелился. Нет, не сон. Подо мной не воображаемый, а настоящий стул, я сижу, как в седле, и держусь руками за спинку. Где я? В приемном отделении госпиталя?
Крепко вцепившись руками в спинку стула и положив на них голову, стал терпеливо ждать. Сколько это продолжалось, не знаю. Но за это время я ничего не вспомнил. О себе почему-то думал в третьем лице. Тело было словно чужим. Только боль да желание лечь оставались своими. Ни прошлого, ни будущего для меня не существовало.
Наконец сзади с шумом распахнулась дверь, в затылок ударила струя прохладного воздуха, я вздохнул всей грудью, и тут же кто-то произнес:
— Немецкое командование весьма сожалеет, что с отважным русским летчиком обошлись плохо.
Немецкое командование? С трудом оторвав голову от спинки стула, повернул ее на звук голоса.
— Да, мы сожалеем о случившемся и накажем виновных. Мы уважаем храброго противника, даже если он пленный.
Пленный? Кто это пленный?
Гитлеровец, видимо, догадался, что его слова не доходят до моего сознания, и начал объяснять, что я был сбит, попал в плен и нахожусь в Бахчисарае.
Смысл сказанного, прорываясь через провалы в памяти, постепенно доходил до меня. Слова, как булыжники, били и били по голове. А мне хотелось лишь одного, чтобы перестали сыпать на голову слова-булыжники и позволили лечь. Но переводчик все бубнил и бубнил. А потом, надеясь лестью развязать мне язык, сообщил, что мы с напарником уничтожили при штурмовке аэродрома семь новейших истребителей.
— Мало, — прошептал я.
— Что мало? — не понял фашист.
Но тут перед глазами моими поплыли пестрые круги, все закружилось и исчезло…
Очнулся от страшного озноба. Хлюпала и журчала вода, я промок насквозь. «Дождь, — подумалось мне, — надо укрыться». Попытался подняться, но мне не дали сделать этого.
— Лейте еще!
На меня обрушился поток холодной воды.
— Куда перебазировался ваш полк? Какие части остались под Севастополем? — хрипло пролаяли над ухом.
Допрос кончился под вечер тем, что гестаповец ударом кулака сбил меня на пол и приказал убрать. Солдаты выволокли мое бренное тело на улицу и разбежались — началась бомбежка. Вокруг загрохотало, чудовищная сила подхватила меня, словно пушинку, приподняла и куда-то швырнула.
Первое, что я почувствовал, придя в себя, были чьи-то грубовато-ласковые прикосновения. Дикая боль разрывала голову, и я застонал.
— Тише, браток, тише, — послышался шепот, — давай помоги мне, иначе каюк.
— А кто ты?
— Свой. Держись-ка крепче и шевели ногами!
Неизвестный поднял меня, закинул мои руки за свою шею и медленно повел.
— Брось, — попросил я. — Далеко со мной не уйдешь. Все равно схватят.
— Это еще бабушка надвое сказала! Наши летчики здорово поработали! От комендатуры ничего не осталось. И твоих конвоиров начисто срезало. Сам видел!
— Да кто ты? Партизан? Подпольщик?
— Доберемся до машины, скажу.
— Что?
Ответ незнакомца показался подозрительным, и я остановился.
— До машины, браток. Езжу на ней, заставили гады.
— Катись к черту!
— А ты не дури, — сердито бросил незнакомец. — Иди, коли сказано. Доберемся до машины, схороню тебя, объяснимся.
— Ладно, не сердись, — примирительно ответил я, — сам понимаешь — обстановка… И куда меня такого денешь?
— Это моя забота. Вот и дотопали.
Шофер откинул задний бортик грузовика и втащил меня в кузов. В нос ударил пряный запах сухой травы.
— Сено тут, — пояснил незнакомец, — лежать удобно. А сверху тент, так что тебя никто не увидит.
Он закопал меня в сено и присел рядом.
— Теперь и закурить можно. Желаешь? Нет?
Чиркнула спичка.
— Ну, брат, и изуродовали тебя! Мать родная не узнает. Не лицо, а сплошная опухоль!
— Это не они… От удара самолета в землю.
