В передней его встретил белобородый статный старик, похожий на казака, в форменной фуражке и синем сюртуке с блестящими пуговицами. Швейцар.
— К кому пришел? — басом спросил он.
— Начальник надо. Начальник училищ, — спокойно ответил парень.
— А сам откуда будешь?
— Кабарда пришел.
— А-а-а, — с интересом оглядев крепкую фигуру вошедшего, протянул старик. — Знаю. Как же. Коневоды у вас знатные там…
Парень молча ждал.
Швейцар посопел, подергал ус и снова заговорил, словно забыв о посетителе:
— Кабардинцы — народ лихой. Настоящие джигиты. Я уж их знаю… Мало ли, что стою здеся. Было время, и мы дела делали. Еще когда с турками в семьдесят седьмом воевали. В нашем полку много черкесцев было. Отчаянные, черти! На всем скаку одним выстрелом подкову с лошадиного копыта могли сбивать… Один черкесец на коне десятка других стоил. Ей-богу, стоил!..
Он поднял свою большую руку с толстыми узловатыми пальцами и, широко перекрестившись, погладил серебристую бороду.
— Как звать-то тебя? — вдруг вспомнил он о своем терпеливом слушателе.
— Беталь… Калмык…
— Вот так-то, Бетал Калмыков… — и старик опять пустился в воспоминания:
— Твоя мать, парень, пожалуй, еще в незамужних ходила, когда я уж и пороху понюхать успел… — крупные складки и морщины на его крутом лбу стали еще глубже. — Дай бог памяти… В Карсе это случилось. Сидели мы, стало быть, в окопах, ожидали, когда турки наступят. Смеркалось. Днем-то янычары разов пять на нас в атаку ходили, да мы сдюжили, отогнали их, стало быть… А ить глупы они, не дай бог. «Алла! Алла!» — кричат себе и бегут безо всякого понятия и воинского порядку. Одно у них хорошо: ни раненых, ни убитых своих они на поле боя не оставляют… Мало что басурманы, а не видал я, чтобы хоть одного убитого бросили. Однако — глупы. Если передних перестреляют, они все одно лезут… Под пулями так и валятся, как колосья под серпом, а лезут. Так-то милый. Семь атак мы в тот день отбили.
— Пять — раньше сказал, — поправил Бетал.
— Пять ли, семь ли, — кто считал, — добродушно отозвался старик, ничуть не обидевшись. — Ты знай слушай. Наутро, стало, они сызнова с силами собрались и наперли… По гроб жизни, до самого моего смертного часу буду помнить… — он облизнул бескровные сухие губы, подергал ус, — живого места на поле не было: повсюду турки. Куда ни глянь, — их красные сарыки[19] мельтешат. И окромя ихнего «Алла, алла!» — ничего не слыхать. Как саранча, насели. Разве ж тут устоишь?.. Ну, отступили мы… Окопы наши были недалече от лесу, так мы и хватили туда, в лес. А турки не отстают, жарят за нами. И вот, кажись, уж и спасенья нет — настигают они нашего брата. Шашками своими кривыми — ятаганами — рубят безо всякой пощады… Тут-то из лесу и ударили ваши черкесцы… Отколе взялись, нам невдомек было, а только выскочили они из-за деревьев, как буря; на конях все, сабли наголо… Что там было, парень… Такой сечи я ни до того, ни после уж не видал. Сколько там на поляне турок-то полегло — и не сосчитать…
Старик задумался, глаза его, прежде бесцветные и потухшие, молодо загорелись. Он, чего доброго, припомнил бы еще не одну историю, если бы не бросил взгляд на переминавшегося с ноги на ногу Бетала.
— А ты что ж, учиться здесь будешь?
— Да.
— Это хорошо. Однако черкеса-машиниста мне видеть не доводилось. Наездников видал, а машинистов нет, — улыбнулся швейцар. — Да паровоз-то, верно, легче оседлать, чем коня. Конь, он скинуть могет запросто. Так, что ли?.. Ну ладно, Бетал. Поди, наморился с дороги, а я тут — с разговорами. Значит, так: по коридору пойдешь и на правой стороне, за четвертыми дверями сам иншпектор училища и будет. Ступай. Однако котомку оставь. У нас тут свои порядки — с вещами в училище заходить не положено.
Бетал положил сумку на подоконник возле швейцара и пошел по длинному безмолвному коридору. Вокруг — тишина, ни единого шороха. Он невольно умерил шаг, стараясь не производить лишнего шума. Достал из кармана письмо Надежды Николаевны, старательно пересчитав двери, подошел к четвертой. И, оробев, остановился. Потом пересилил себя — осторожно открыл дверь и вошел в кабинет.
Это была просторная, очень чистая комната. В углу за письменным столом сидел худощавый мужчина и читал книгу. Появления Бетала он не заметил и продолжал читать.
Над головой инспектора висел поясной портрет императора. Водянистые болезненные глаза Николая Второго в упор, не мигая, смотрели на юношу. Взгляд их был строг и подозрителен.
Бетал вспомнил, что точно такой же портрет висит в сельском правлении родного его аула Хасанби. Отец Бетала Эдык как-то обронил в минуту досады, увидев царское изображение: «Везде висит, куда ни повернись!» Да и любимая учительница юного Калмыкова, Надежда Николаевна, тоже нелестно отзывалась о «самодержце всея Руси». По ее словам, это был ограниченный солдафон и жестокий деспот.
Разглядывая знакомый портрет, Бетал вспомнил напутствие Надежды Николаевны, вручившей ему письмо: «Помни, Бетал, тот человек, которому я пишу, — с нами. С нами, понимаешь?..»
