— Мы жили тогда в Петербурге, — ровно и негромко начала она, чуть наклонив голову и как бы прислушиваясь к собственному голосу… — Столица… огромный, шумный город. Отец мой служил простым машинистом, хотя и был человеком довольно грамотным и начитанным, мать зарабатывала шитьем на дому. По вечерам у нас всегда собирались друзья и приятели отца. Я в ту пору училась в гимназии. Сначала мне казалось, что люди, приходившие к нам в дом, — обычные гости, которые пьют чай с вареньем, разговаривают о том о сем и уходят. Однако вскоре я заметила, что круг отцовских знакомых стал расширяться. Народу у нас бывало все больше, несмотря на то, что жили мы на глухой улочке, на самом краю Петербурга…
Бетал слушал, не перебивая, боясь пропустить хоть одно слово.
Надежда Николаевна говорила о том, как постепенно ей раскрылся подлинный смысл ежевечерних собраний в доме отца и как она, юная гимназистка с косичками, стала их непременной участницей. Речи, которые она здесь услышала, были необычны и опасны… О тяжелой жизни рабочих окраин Питера, о трудной крестьянской доле в деревне, о власть имущих, которые получают все блага из рук других, ничего не давая взамен.
Потом отец и его друзья-железнодорожники стали приносить небольшие книжки, напечатанные мелким убористым шрифтом на плохой серой бумаге. В этих книжках было написано, что народ должен сам стать хозяином своей судьбы, свергнув власть царя, помещиков и буржуев. И жизнь надо перестроить заново, главными вожаками сделать рабочих и крестьян.
Еще Бетал понял, что это опасное, но справедливое дело называется революцией, а совершить ее можно лишь с помощью самых честных и мудрых людей на свете, которые носят имя большевиков…
— Руководит ими Ленин, — сказала учительница. — Он тоже был сослан в Сибирь, в далекое село Шушенское… Так вот, Бетал, когда мы однажды читали книгу, написанную Лениным, в дом ворвались жандармы и всех арестовали. Многих присудили к каторжным работам… и моего отца тоже. Он и сейчас там, в Сибири. На приисках, под землей…
Калмыков сидел, не шевелясь, переполненный внезапным чувством радостного облегчения. Как будто исчезло, улетело, как дым, нечто угнетавшее и мучившее его вот уже много дней. Он широко улыбнулся и посмотрел прямо в глаза Надежде Николаевне.
— Хорошо. Я рад. Я раньше думал, твой отец украл или убил… потому Сибирь. Теперь я знаю. Он хороший человек. Он не за себя, он — за бедных. Я правильно говорю?
— Так, Бетал. Ты все правильно понял.
— А Ленин тоже машинист паровоза?
Надежда Николаевна ответила без улыбки:
— Он тоже… Он защитник всех бедняков… во всем мире…
Бетал покачал головой, довольный, и несколько раз повторил про себя: «Ленин… Ленин…» Имя было простое, доброе, хотя и непривычное для слуха. Почему-то ему вдруг вспомнились сказания о нартах[18], и он подумал, что Ленин, наверное, похож на нарта, раз он за бедных, за тех, кому трудно живется. Но он не сказал этого вслух.
Надежда Николаевна пододвинула к нему тетрадь и чернильницу.
— А сейчас будем писать. Мне не нравится твой почерк, Бетал. Слишком велик наклон. Всегда помни: если сразу не научишься делать что-либо как следует, то потом, сколько ни старайся, ничего не выйдет. Попробуй-ка так, чтобы буквы у тебя не ложились на бок.
Бетал взял ручку.
— Пиши: «Мы работаем — они едят…»
Мальчик поднял голову от стола. В глазах его заплясали веселые искорки: конечно же, он понял, кто эти «мы» и «они». Обмакнув перо в чернильницу, он собрался было приступить к делу, как вдруг перо замерло у него в пальцах. Он насторожился, прислушался.
Учительница, ничего не заметив, повторила:
— «Мы работаем…» Что с тобой?
— Ничего.
Опершись грудью о край стола и слегка наклонив голову, Бетал начал медленно и старательно выводить буквы.
Из окна за его спиной выглядывала луна, споря с желтым светом стоявшей на столе подслеповатой керосиновой лампы, и трудно было решить, на чьей стороне преимущество.
Бетал снова прервал свое занятие и, обернувшись, стал всматриваться. В потоке лунного серебра, лившегося в окошко, маячил чей-то темный силуэт. Когда мальчик повернулся, тень отпрянула и тотчас исчезла.
Надежда Николаевна тоже заметила.
— Не обращай внимания. Пиши.
Он повиновался, но в это время послышался звон разбитого оконного стекла, и на пол, возле стола, упал увесистый камень. Бетал схватил его и бросился к выходу.
Выбежав во двор, он увидел, как через забор метнулась тень, — чья-то фигура, показавшаяся ему знакомой.
Он выглянул на освещенную луной улицу и узнал удиравшего во всю прыть Мирзабека.
Когда Бетал возвратился в комнату, Надежда Николаевна коротко спросила:
— Он?
— Да, — ответил мальчик, догадавшись, кого она имеет в виду. — Сын Хатакшокова.
…Утром Бетал пришел в школу раньше всех. Стоя на табуретке под окном Надежды Николаевны, он заменял разбитое накануне стекло. Увлеченный своим делом, не заметил, как с трех сторон его окружила стайка мальчишек во главе все с тем же не унимавшимся Мирзабеком.
