— По его словам, он служит во Владикавказе, в какой-то газете…
Калмыков, оборвав разговор, пошел вдоль речки, к тому месту, где пастухи обычно брали воду. Спуск действительно был неудобный — почерневшие каменные глыбы, круто обрывавшиеся к воде.
Внизу, у самой реки, мужчина в черной сатиновой косоворотке, с темно-русыми волосами, выбивал в камне выемки для ног. Услышав шорох, он разогнул спину и стал рассматривать Бетала.
На вид русскому можно было дать лет двадцать семь — двадцать восемь. Он был невысок, коренаст, широк в плечах. Зачесанные назад густые волосы, загорелое лицо, отчего он казался брюнетом. Глаза — карие, искрящиеся, взгляд — добрый, открытый и располагающий.
Вся его ладная фигура дышала бодростью, душевной силой.
— Здравствуй, — сказал Калмыков, глядя на него в упор. Быстро поднявшись по ступенькам, незнакомец протянул руку: — Здравствуй!
— Дело, которое делаешь ты, — трудное дело, долгое. Один не сможешь, камень крепкий…
Русский улыбнулся.
— Я начну — другие закончат. Важно начать. Говорят, у кабардинцев есть замечательная пословица: «В неначатом деле змея сидит»… А ходить по такой круче за водой, думаю я, неудобно. Не так ли?
— Привыкли мы.
— Не стоит привыкать к плохому. Долго ли поскользнуться и ногу сломать…
— Бывает… Прошлый год один чабан упал… Сильно расшибся.
— Вот видишь. Но я не понимаю: раз пастбища ваши общие, то и спуск этот к воде должен служить для всех. Почему бы сообща не сделать его удобным?
— Были общие. Теперь не наши пастбища! — резко сказал Калмыков.
— Та-а-к, — неопределенно протянул незнакомец.
Либо он совсем ничего не знал о зольских событиях, либо ловко притворялся.
— Как сюда шел? — спросил Бетал. — Через Кабарду?
— Да, конечно.
— Солдат в аулах видал?
— Видел.
— А почему солдаты — не знаешь?
— Нет, — ответил тот, испытующе посмотрев на Бетала, и едва заметно улыбнулся.
Бетал в сомнении покачал головой.
— Бунт Кабарда… Коннозаводчики пастбища отняли… Потому поднялся народ. Во-о-н, видишь, орлы? Над ущельем — видишь орлы?.. Падаль ищут… скот побитый… пушки там стреляли. Понял?
— Понял, — что-то обдумывая про себя, рассеянно отозвался русский. — А ты сам-то кем будешь? Пастух или чабан?
— Не пастух и не чабан.
— Что же ты делаешь здесь?
Вопрос не понравился Беталу. Он неопределенно мотнул головой в сторону хребта.
— Люблю горы. Потому — здесь.
Незнакомец принял ответ за чистую монету.
— Вот и я тоже люблю горы. Хочу подняться на Эльбрус. Спутника, понимаешь, ищу. Может, пойдешь со мной?
— Идти Ошхамахо? Нет. Времени нет.
— Так, может быть, разрешите пожить с вами, пока я найду себе попутчика?
— С нами нельзя. Опасно, — не зная, как себя вести, сказал Калмыков.
— Почему же?
— Тебе же лучше без нас. Кто скажет, что завтра будет. Никто. Лучше…
Бетал не договорил, снова укрепившись в первоначальных своих подозрениях. В самом деле, трудно было поверить, чтобы этот человек находился тут ради восхождения на Эльбрус.
«Выдумывает все, — думал Бетал. — Если не злое дело он затеял, то зачем тогда мы ему нужны? Присоединиться хочет. Хитрость — и ничего больше. Исмел прав, это плохой человек…»
Два чувства боролись в Бетале — вполне понятная в его положении недоверчивость и необъяснимая симпатия к пришельцу, которую он почувствовал сразу и которую не могли заглушить никакие подозрения.
Исподлобья, сурово и испытующе, но не зло и не враждебно Калмыков молча смотрел на своего собеседника. Тот, как видно, чувствуя, что в душе горца идет какая-то непонятная ему борьба, тоже выжидающе стоял, не опуская взгляда.
Наконец Бетал улыбнулся и извиняющимся тоном сказал:
— Владикавказ живешь?.. Оттуда приехал?
— Да. Я сотрудник газеты «Терек». Может, слыхал? Фамилия моя — Киров, а горцы называют Миронычем. Однако не подумай, что я родственник персидского царя Кира… Ты, я вижу, человек недоверчивый. Так вот, ни с царями, ни с князьями-я не в родстве, просто фамилия у меня такая.
— Ладно. Хочешь к нам — пошли тогда, — сказал Калмыков. — Мы от людей прячемся, но гостя уважаем. В старой пещере живем, наверх идти надо. Придешь?
— Приду, — пообещал Киров.
Через несколько минут он был уже возле палатки и расспрашивал своего проводника о Калмыкове.
— Видел этого парня?
— Видел. Сын Эдыка Калмыкова. Беталом звать.
— Говорит — не пастух и не чабан. Кто же он и что делает здесь, в ущелье?
— Бунтовщик, — заявил «Кармов. — Прячется тут.
Теперь Киров окончательно решил побывать в пещере у Калмыкова. Он понимал, что это сопряжено с известными трудностями: придется как-то преодолеть вполне объяснимую в подобной обстановке недоверчивость этих людей, тем более, что о себе Киров не мог особенно распространяться, памятуя, что жандармы упорно разыскивают «социал-демократа Сергея Кострикова».
Царские ищейки давно уже вынюхивали местопребывание «поименованного революционера Кострикова», организовавшего подпольную типографию и выпускавшего антиправительственные листовки в Томске и Иркутске, поднимавшего рабочих на борьбу с самодержавием, не раз сидевшего в тюрьмах в качестве «политического».
