Но вот со стороны реки показались генерал Степанов, исполнявший в то время должность начальника области, и полковник Клишбиев.
Толпа, увидев их, немного утихла.
Генерал шел не торопясь, изредка нагибаясь, чтобы сорвать полевой цветок и присоединить его к собранному букету. За ним шли два казака — тоже с цветами, неумело держа букеты, будто веники, стеблями вверх. Клишбиев сопровождал генерала, и на недовольной физиономии его было написано неодобрение пустым забавам, которым изволил предаваться Степанов.
Генерал по сравнению с крупным Клишбиевым казался недомерком. Да и вообще в том, как он срывал очередной цветок и подносил его к носу, чтобы понюхать, а потом выбросить или присоединить к букету, было что-то смешное и несерьезное и уж во всяком случае явно не соответствовавшее моменту. Никому и в голову не приходило, что Степанов просто-напросто ломает комедию.
Когда Степанов приблизился, Мудар Анзоров торопливо сбросил с плеч бурку и расстелил ее на плоском широком камне, лежавшем возле его ног.
— Садитесь, ваше превосходительство.
Но генерал не обратил внимания на этот жест.
— Камень холодный, господин генерал, — покраснев, заметил Анзоров.
— Мы, солдаты, народ привычный, — сказал Степанов и покрутил ус. На самом деле он был довольно хилым и всю жизнь страдал от простуды.
«Рисуется, — подумал Мудар. — Больше валялся в постели, чем воевал».
Генерал взял у солдат букеты. Стал рассматривать собранные цветы и травы.
— Ну как? Договорились, господа, миром со своими холопами?.. — и, не дожидаясь ответа, повернулся к Клишбиеву. — Эта трава — отменное лекарство, полковник. Пожалуй, лучше было мне стать ботаником, чем генералом. Оно спокойнее. Не пришлось бы возиться с вашими земельными делами… Ну, так до чего вы договорились?
И опять, не дав никому раскрыть рта:
— А это от фурункулов, полковник. Моя супруга ими мучается, — он пожевал травинку, сплюнул. — Вот и вы, господа, у меня, как чирьи под мышкой. Ну, так что?..
Старше других среди князей и дворян был Инал Хатакшоков. Кашлянув, он выступил вперед.
— Господин генерал, к прискорбию нашему, должны мы доложить, что случилось такое, чего не знает история кабардинцев: холопы наши перестали повиноваться…
Степанов, казалось, не слушал Хатакшокова, продолжая возиться с букетами, сортируя цветы и травы.
Он даже не поднял головы.
— Короче, князь…
— Я и так стараюсь быть кратким, ваше превосходительство. Стоящие перед вами темные крестьяне — просто обмануты…
Степанов на секунду оторвался от своего занятия.
— Где же тот удалец, о котором вы мне докладывали? — спросил он Клишбиева. — Как там его?..
— Калмыков, ваше превосходительство. Сбежал.
— Ничего-то ты не умеешь, полковник, — фамильярно заметил генерал. — Бунтовщики удирают — из-под самого твоего носа. Конокрадов только можешь ловить… Посмотри-ка, каков экземпляр, а?
Клишбиев, поморщившись, взял протянутый Степановым цветок и, повертев его в руках, сказал резко:
— Крестьяне отказываются выполнять приказ властей…
— Кто отказывается? — словно проснулся Степанов.
— Все стоящие здесь.
Генерал окинул взглядом толпу бедняков. Уловив этот взгляд, к нему подошел Пшемахо Ирижев. Почтительно остановился в двух шагах, с достоинством поклонился. Генерал пронзительно посмотрел на него. Пшемахо не. отвел глаз. Ирижев многое слышал об этом человеке, который не сумел заслужить почестей и наград на полях сражений, но зато прославился дикой расправой над безоружными рабочими-демонстрантами в Грозном. Ходили слухи, что каратель получил за грозненские события награду из рук самого императора.
На губах Степанова заиграла неожиданная улыбка. И глаза подобрели, подкупающе заискрились.
— Ну, старина, выкладывай, чего вам недостает? Чего нужно-то?.. — доверительно спросил он у Пшемахо.
— Нашэ земла, господин. Нашэ Золка, — с трудом отвечал по-русски Ирижев. — Где нога стоит, то земля нашэ, аллах дал.
— Аллах, говоришь? — по-прежнему масляно улыбался Степанов. — Это ты неплохо сказал. Видать, неглупый старик, а?
Пшемахо молчал. Степанов понюхал цветы.
— Что-то они порохом пахнут… Ну ладно, старче, земля пусть себе создана богом, но распределяет-то ее не бог, а царь, помазанник божий… Так-то, милый мой.
— Нашэ не можно терпит… невернэ царске указ… Умром, не дадим Золка! — во весь голос крикнул Пшемахо.
— Умрете?! — выкрикнул генерал, отшвырнув далеко в сторону цветы и травы, которые только что с таким тщанием перебирал. — Так тому и быть! Помирайте!..
Он выдернул из кармана галифе массивный, видимо, серебряный портсигар и, сунув в рот папиросу, взмахнул рукой.
Конные казаки тотчас же разомкнулись.
На открытом, сравнительно ровном месте позади казаков стояли… пушки.
Офицер-батареец взмахнул шашкой, и над долиной Билимуко ударил орудийный гром. Один за другим на склонах ухнули взрывы, взметая кверху столбы каменистой земли, ломая ветхие плетневые кошары.
Степанов стоял на камне и, приседая при каждом взрыве, выкрикивал:
— Что, не нравится?! Не нравится?!
