Вот и у них в семье. Сколько помнит себя Бетал, в доме Калмыковых царила беспросветная бедность. Отец был табунщиком, Бетала он еще в раннем детстве взял к себе подпаском.
Не так уж трудно понять, что ты беден. Для этого совсем не обязательно дожить до седых волос. И Бетал Калмыков довольно рано понял, что бедность — удел многих его односельчан. Бедность! Она несла с собой побои и злые насмешки, предъявляла неумолимые и жесткие требования и тех, кто не умел с ними справляться, безжалостно гнула и — ломала, не считаясь ни с чем.
Бедность диктовала свою суровую волю, но для тех, кто не опускал головы, а упорно шел против ветра, она могла быть не только мачехой, но и матерью.
Бедность многому научила Бежала.
— Эй, Бетал, — позвала Мадинат. — Хватит, милый, довольно.
— Разве этого хватит?
— Нельзя нам задерживаться. Бричка не наша. Я взяла ее у эфенди за плату, а он велел приехать пораньше.
Погрузив на телегу срезанные бодылья, Бетал ловко увязал их веревкой. Получился вполне исправный возок.
На обратном пути он вел лошадь под уздцы, а Мадинат с девочкой на руках шагала рядом. Она отказалась сесть в повозку, опасаясь гнева муллы, который не велел перегружать кобылу.
…Близился полдень. Тучи опустились еще ниже. Грузные и тугие, они, казалось, ежеминутно готовы были пролиться на землю никому теперь не нужным холодным дождем. С малкииских высот быстро' наползал на поля густой туман, застилая их влажной белесой пеленой. В его клубящемся мареве постепенно скрывались и дальние горы, одетые кудрявым ореховым лесом, и деревянный похилившийся после недавнего разлива мост через реку, и первые домишки селения Хасанби, показавшиеся за поворотом дороги.
Когда Мадинат и Бетал въехали в аул, приспело время полуденного намаза. В сыром воздухе глухо плыл над селением молитвенный речитатив, доносившийся из мечети. Голос муллы, приглушенный толстыми стенами и смягченный туманом, казался нереальным, словно возникавшим из пустоты.
Вдова поклонилась в сторону мечети и прошептала: «О аллах, смилуйся над нами, спаси и оборони нас…» — Спасибо тебе, сын Эдыка, — сказала она уже громко, пытаясь взять у него из рук недоуздок. — Теперь я и сама доеду…
Но Бетал отрицательно покачал головой. Раз он начал дело, он должен и довести его до конца. Мальчик ловко взял лошадь под уздцы и. заведя бричку во двор Мадинат, разгрузил ее, складывая кукурузные стебли у дверей плетеного сарайчика. Потом, несмотря на просьбы вдовы войти в дом и подкрепиться «чем бог послал», попрощался и вышел на улицу.
Оставшись один, он в нерешительности остановился, не зная, куда идти. Домой не хотелось, хотя он с утра ничего не ел и голод основательно давал о себе знать.
Но, уж конечно, не в медресе. Там ему теперь делать нечего. Размышления его прервал хрипловатый мужской голос, прозвучавший в тумане так отчетливо, как будто говоривший стоял рядом. Голос был знакомым, хотя человека, которому он принадлежал, нельзя было разглядеть. Бетал насторожился: кто бы это мог быть?..
— Дай-то бог, дай бог нашему сыну окончить медресе, а там…
Последних слов мальчик не расслышал, но тут же вспомнил, кому принадлежал этот простуженный голос. Масхуд! Отец маленького Хариса!..
— А барашек этого года? — спросил кто-то.
— Этого года, Кербеч… молодой и жирный… На здоровье нашему эфенди. Ты ведь знаешь, Кербеч, наш сын выучил малый коран, и теперь эфенди должен вправить ему язык…
Из тумана наконец показались отец Хариса и его сосед Кербеч. Они шли по направлению к мечети. Масхуд тянул на веревке отчаянно упиравшегося барашка.
«Недаром говорят: упрям, как баран», — подумал Бетал, с усмешкой глядя, каких трудов стоило пастуху Масхуду сладить с упрямым животным.
Потом Беталу вспомнилось утреннее происшествие в медресе, и он зло пробормотал себе под нос: «Все-таки получит белоногого барашка наш мулла, чтоб ему подавиться бараньей печенкой…»
Мальчик повернул было за угол, намереваясь идти домой, но замедлил шаг, услышав снова Кербеча:
— Немало добра огребает мулла… Неужели это справедливо, Масхуд?..
— Зачем так говоришь, Кербеч? — встревожился пастух. — Эфенди — святой человек. Не бери греха на душу!
— Может, и святой, — в сомнении процедил сквозь зубы Кербеч. — Но только дела у него не святые…
— Замолчи! Замолчи ради аллаха! Пусть не услышит он твоих слов, пока не отдам я эфенди плату за сына…
Темные фигуры скрылись в тумане. Бетал иронически усмехнулся. Видно, таким, как Масхуд, на роду написано терпеливо нести свою ношу. Взял у кого-то взаймы барашка. А чем отдавать станет?..
На пути домой Бетал, по-обыкновению, задержался возле большого белого дома с зелеными ставнями, который всегда вызывал в нем странное, таинственно зовущее чувство. Он отлично знал, что белый дом называется школой, что учатся там сынки местных богатеев, а ученье идет не на кабардинском или арабском, а на русском языке. Но осведомленность его не только не сглаживала того трепетно-тревожного ожидания, которое охватывало Бетала каждый раз, когда он проходил мимо школы, но, наоборот, обостряла и усиливала это ощущение.
