Надежда Николаевна на мгновение задумалась, глядя на мальчика, потом, видимо, решив про себя что-то, сказала:
— Так вот, Бетал. Если хочешь учиться, приходи ко мне в класс завтра с утра.
— А сколько плата надо? Деньги сколько? — опустив глаза, спросил он.
— С таких хороших ребят, как ты, мы ничего не берем, — улыбнулась она. — Ну, ступай. И приходи завтра…
Бетал не помнил, как вылетел из школы. Он мчался домой во весь дух, не разбирая дороги.
Вдруг он резко остановился, вспомнив утреннюю историю. Нет, пожалуй, не видать ему русской школы как собственных ушей! Разве злопамятный эфенди оставит дело без последствий?..
Перед мысленным взором Бетала на мгновение возникло суровое и непреклонное лицо отца.
— Нет, — упавшим голосом прошептал мальчик. — Отец не простит. Не для таких, как я, эта школа.
К дому он подошел подавленный и угрюмый. Машинально затворил за собой калитку, прислушался. Из комнаты доносился разговор. Один голос, низкий и спокойный, принадлежал его отцу, второй, визгливый, скрипучий… ну, конечно же, эфенди! Пришел жаловаться. Теперь добра не жди. Этот разрисует все в лучшем виде. Что было и чего не было.
Отступать поздно. Да и не в характере Бетала.
Он шагнул вперед, собираясь войти в комнату и предстать перед своей судьбой, но в это время увидел выходившую из кухни мать и бросился К ней.
— Что же ты натворил, сыпок? — тотчас запричитала она. — Эфенди сам пожаловал в наш дом, и гневу его нет предела… лучше тебе не попадаться отцу на глаза!
Бегал нахмурился.
— Не знаю, нана[10]… может, правда не для всех одна?.. Но эфенди каждый божий день твердит, что нужно быть добрым и жалостливым, а с бедняги Хариса содрал сегодня целого барана…
— Не касайся ты их дел, мой мальчик, — уговаривала его мать, с опаской поглядывая на дверь, ведущую в комнату, где находились Эдык и мулла. — Пусть хоть перегрызутся все до последнего. Разве твое это дело?..
— Может, и мое…
— Оставь, милый. Пойдем-ка лучше я покормлю тебя. Ведь целый день где-то бродишь голодный. Скоро уж вечер.
Мать не без умысла старалась увести Бетала на кухню. Ей хотелось хоть ненадолго оттянуть грозу, которая, как она думала, непременно должна разразиться над головой ее любимого сына.
Мальчик знал, что она права. Отцу лучше не попадаться под горячую руку. Его нелегко было вывести из равновесия, но если уж это кому-либо удавалось сделать, то Эдык, простодушный, легко принимающий всё на веру, бушевал долго и неукротимо, изливая свой гнев на ком попало, не щадя ни правого, ни виноватого. Потом, правда, отойдя и здраво обо всем поразмыслив, он сам мучился, если бывал неправ, и никогда не стеснялся признать собственный промах.
Бетал не столько боялся отца, сколько опасался его огорчить и расстроить.
Бывало, когда Эдык Калмыков возвращался с работы домой, маленький Бетал, забившись куда-нибудь в уголок, с восхищением и немым обожанием наблюдал, как отец умывается, поливая свои богатырские плечи водой из кумгана[11]. С раннего детства отец был для Бетала примером человеческой силы, чести и справедливости…
Мать поставила на столик миску с чуреками[12] и кружку калмыцкого чая.
— Сегодня нет в доме мясного, сынок, — извиняющимся тоном сказала она и села на циновку напротив, наблюдая, как он ест. Потом вздохнула, подумав, как быстро растет ее любимец (скоро ростом с отца станет!), и снова заговорила:
— Эфенди занят делами божественными, сынок. Не нужно бы тебе становиться ему поперек дороги! Не нашего ума это…
— Разве слуга аллаха должен обижать бедных?
— Не нашего ума это дело, — не зная, что сказать, повторила она и, бросив взгляд на дверь, почтительно встала.
В комнату вошел Эдык.
Бетал вскочил из-за стола и застыл возле стены, как изваяние.
Нет в кабардинской семье закона сильнее и неумолимее, чем почитание старших, а в семье Калмыковых закон этот был доведен до предела.
Эдык молча прошел к очагу и сел, взяв в руки кожаное плетенье для конской сбруи, оставленное, как видно, в ту минуту, когда явился мулла. Хозяин дома сидел у огня спиной к сыну и занимался своим делом, не говоря ни слова. Трудно было понять по выражению его сурового лица, что у него на уме.
Это было самое худшее. Неизвестность. Что скрывалось за отцовским молчанием?..
Бетал стоял у стены бледный, не смея пошевелиться.
— Садись и ешь… — в голосе отца не слышалось гнева. А может быть, так только показалось Беталу?
Он сел, стараясь не производить лишнего шума, но все еще не решался продолжать свою трапезу.
— Стало быть, самого эфенди заставляешь жаловаться?.. Видя, что Бетал не отвечает, мать решилась вмешаться: — Молод он еще, зелен… Вот и дурит. Разве он понимает?
— Понимает не меньше тебя, — отрезал Эдык. — И зря ты за него заступаешься. Сдается мне, он и сам умеет за себя постоять…
У Бетала отлегло от сердца. В тоне, каким отец произнес последние слова, совсем не было угрозы: он вовсе не собирался наказывать сына. Больше того — он как будто оправдывал, одобрял его маленький бунт в медресе.
