— У этого драматического спектакля слишком предсказуемый конец, Фролова. Ты чересчур порядочная для преступления. Не ты ли с ужасом мне рассказывала об убийстве «духа» {?}[В годы Афганской и Чеченских войн советские, а потом российские военнослужащие именовали исламских боевиков «духами».] в Чечне?
— Не говори мне о Чечне! — Юля вскрикнула, как от физической боли. Она опустилась на диван, закрыв лицо руками. — Лучше вместо психоанализа расскажи, зачем ты пришёл сюда. Ночь, самое время получать удовольствие.
— Я тебя люблю.
— Бред. Я тебя люблю, и у меня не было ни одного мужчины. У тебя же дохера баб.
— Это физиология, ничего большего. Я без тебя подохну, слышишь? Я не могу без тебя. Клянусь, я изменюсь. Я не буду тебя ревновать. Всё будет хорошо, как в 1993 году, слышишь меня? — Витя целовал её запястья. Юля, обессиленная своими переживаниями, молчала.
— Ты моя первая и единственная любовь. Я не могу тебя потерять.
— Это невозможно.
— Я не хочу быть Онегиным. {?}[Автор знает, что причины такого состояния у Евгения и Пчёлы кардинально разные. Здесь подчёркивается сходство в хандре и потере смысла существования. ] Я хочу быть… Ну кто там счастлив в твоей литературе? — Пчёла задумался, щёлкая пальцами. Юля выдала наобум:
— Пётр Гринёв.
— Я хочу быть им. Я не хочу тратить свою жизнь на пустые удовольствия, жить в хандре и проебать всё. Я раскаиваюсь, с каждой минутой всё сильнее.
— Я не смогу.
Пчёла хотел кое-что сделать. Для этого нужно было переступить через себя, сломать свои принципы. Пчёла заострил внимание на забинтованных руках Юли. И он решился.
Пчёлкин встал на колени перед Юлей и склонил голову. Юля попыталась поднять Витю с пола, не смогла.
— Пчёлкин, встань, не позорься! — Юле почему-то стало стыдно. Она тянула Пчёлу наверх.
— Ты вторая, перед кем я встал на колени. Первый был Белов, когда он обвинил меня в предательстве. Так давай вернёмся к нашему вопросу. Что с нами сейчас?
Юля угомонилась, собирая мысли по кусочкам, как паззл. Она положила руки, сжатые в кулачки, на коленки.
— Витя, я тебя простила. Неужели ты не уяснил ничего с 1995 года? Я не могу долго обижаться на тебя. Проблема в другом. Я не смогу быть с тобой, потому что я боюсь. Я прожила три года, любя в страхе, и я не хочу такого. Прежних нас больше не будет. Нас не склеить, не починить. Это конец.
— Я смогу всё исправить, вот увидишь. Просто дай мне шанс, и я буду у твоих ног, — Пчёла целовал её плечи, а Юля, поверженная борьбой, которая шла внутри неё, ничего не ответила. Она хотела дать ему ещё одну попытку из-за миража счастья, показавшегося вдали. Ещё немножко, и айсберг обид растает. Юля уже не понимала, хочет ли она, чтобы пчела улетела с цветка её жизни. Те мысли, которые промелькнули в голове, когда Юля едва не прикончила Витю, поменяли её отношение к ситуации.
— Я воспринимаю молчание за согласие, — Пчёла и не думал сдаваться. Он возьмёт её сердце штурмом.
— С моей стороны общения больше не будет, — пообещала Юля, поглаживая израненное запястье. Пчёла вновь посмотрел на руки Юлии и устало вздохнул.
— Дура ты, Юля. Но самая любимая дура. Никогда больше так не делай. Я могу и не успеть.
— Тебя не должно было быть. Какого чёрта ты заявился сюда? Ты же не знал адрес съёмного жилья.
— У меня связи, малышка, — Пчёла не хотел выдавать с потрохами Белого. Юля вроде как поверила. Она свернулась на диване в позу эмбриона, проводя пальцем по своим высохшим губам.
— Я спать хочу.
— Ухожу. Чтобы вернуться, — Пчёла коснулся губами щеки Юли. Юля помахала ему рукой и заснула моментально. Организм, видимо, уже не выдерживал всю эту драму и взял перерыв на сон. Пчёла дёрнулся от сквозняка, который гулял по квартире сквозь незакрытую форточку. Он на цыпочках подошёл к окну, закрыл его, достал одеяло из шкафа и накрыл им Юлю до головы.
Только после этого он позволил себе уйти.
Пчёлкин с свинцовой тяжестью на сердце возвращался в квартиру к себе. Он как представил, что ему вновь придётся слушать глупые рассказы Кати, аж дышать расхотел. Но ничего не сделаешь: совсем жить без женщины Витя не мог.
Катя лежала на диване, поедая мороженое и смотря «Санту-Барбару» по телевизору. Она болтала ногами. Её совершенно не заботило, что её пассия гуляет несколько часов неизвестно где.
— Кать, что у нас на ужин?
Дело в том, что Пчёлкин был уверен в хозяйственных навыках Кати и не купил себе поесть по дороге. Вот только Лопырёва — не Фролова, которая превращала берлогу в цветущий сад: Катеньку беспокоила исключительно красота её тела, как Элен Курагину. Больше ничего её не волновало. Ну если только состояние её счетов, потому что уход за телом был дорогим: постоянная покупка кремов, масок, косметики из разных стран.
— Витя, какой ужин? У меня маникюр! — Катин голос от злости стал ещё писклявее, и от этого ультразвука у Пчёлкина вмиг разболелась голова. Или от голода. Желудок противно посасывал, требуя еды.
— Катя, ты не могла мне ничего приготовить?
— Я объяснила, у меня маникюр. Я не могу его испортить.
