— Не неси этот бред, Каролина! — Я вышла из себя. Мне хотелось хорошенько тряхнуть эту наивную дурочку и вытрясти из нее всю ту дурь, которая путалась в ее мозгах! — Джорджо с тобой только
Каролина мотала головой, не желая верить, не желая признавать свою неправоту, свое поражение. При других обстоятельствах мне стало бы ее неимоверно жаль, я, возможно, даже поплакала бы с ней вместе, но мое сердце в ее отношении оставалось бесчувственным после того, что она высказала отцу. Джорджо мне рассказал все в подробностях, потому что я вцепилась в него, как клещ, и выпытала всю правду. Услышав, что наговорила Каролина отцу, я чуть не взорвалась от ярости. А сердце у меня кровью обливалось, когда я представила, что почувствовал папа!
С той минуты я не испытывала ни капли жалости к сестре, ни грамма сострадания. Мне, напротив, болезненно хотелось уколоть ее посильнее. Впервые меня одолели такие негативные чувства к ней. К обоим двойняшкам, впрочем. Я не могла поверить, что мои родные брат и сестра способны так ужасно себя вести, быть такими жестокими к своим близким людям. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь понять их и простить…
— Не веришь? — иронично хмыкнула я.
— Нет! Отец вытащил из Джорджо этот секрет и использовал потом, чтобы нас разлучить. Для него все средства хороши, лишь бы добиться своего!
— Ты самая настоящая
— А ты…
— Кстати, моя дорогая сестричка, — оборвала я грубо, — я совсем забыла рассказать тебе об одной детали, о которой мне поведал отец, и о которой не знает Джорджо. Помнишь, папа последние месяцы ходил влюбленным? Помнишь, как он рассказывал нам о прогулках по Орвието, о поездке в Спелло. Помнишь?
— И что?
— Та, в которую он был влюблен, оказалась любимой женщиной твоего Джорджо, — сказала я со злым сарказмом, наслаждаясь реакцией сестры.
Мои слова произвели на нее эффект ледяной воды, вылитой на голову вместо горячего душа. Лицо Каролины вытянулось, глаза стали, как два блюдца.
— Ч.т. о?!
— Представь, какой дурачок наш папа! — засмеялась я злобно. — Узнав, что парень дочери до сих пор любит другую, в которую он сам влюблен, папа все-таки решил пожертвовать собой, своими чувствами, чтобы уберечь от страданий любимую дочь. А все ради чего? Чтобы она обвинила его в разрушенной жизни да еще призналась, как люто ненавидит за это!
Каролина закрыла рот рукой и попятилась. Потом бросилась к каменному парапету и, припав к нему, разрыдалась. Я стояла в паре метрах и слушала ее безудержные всхлипывания. Сначала я по-прежнему не испытывала к ней ни малейшей жалости, но Каролина так горестно рыдала, что сердце мое дрогнуло. Малочисленные прохожие косились на нее, но заметив меня, не останавливаясь, проходили мимо. Только одна сердобольная старушка подошла к Каролине и принялась утешать, но та нетерпимо высвободилась из объятий синьоры и, отодвинувшись, попросила оставить ее в покое.
Успокоившись немного, Каролина обернулась. Все ее лицо было вымазано в потекшей туши.
— Папа не простит меня…? — то ли спросила, то ли утвердительно произнесла Каролина, когда я приблизилась и встала рядом. — Теперь он, наверное, ненавидит меня…
Признаться честно, мне не хотелось говорить ей, что папа переживает за нее и давно не злится. Она этого не заслуживала совершенно!
— Сердце родителей слишком огромно, Каролина, и ненависти в нем нет места, — сказала я тем не менее. — Но тебе придется встать на колени и попросить прощения. Даже если отец этого не хочет, то этого хочу я.
С месяц я провалялся в кровати. Сначала две недели меня держали в больнице. Тут, по-моему, не обошлось без происков Иоланды. Она так переполошилась, что все кардиологическое отделение Перуджи на ушах стояло. Со мной ничего серьезного в общем-то не произошло. Я потерял сознание в ресторане, и меня отправили в больницу, а Джорджо сообщил Иоланде. Я имел небольшие неполадки с сердцем, но Иоланда возвела мой недуг в мировую катастрофу и заперла меня на две недели в больнице.
А потом еще две недели не позволяла вообще ничего делать, но уже дома. Я умолял ее оставить меня в покое и дать работать, но она грозилась отправить меня обратно в Перуджу под надзор медиков. Из дома она меня одного тоже не выпускала, готовить и убирать не разрешала. Я чуть не поссорился с ней!
Единственное, что она разрешала делать, — так это качать в саду коляску с Фьоре. Мадонна, какая крошечная и красивая моя внучка! Я до сих пор не привык к этому статусу, но девочку обожал и с удовольствием гулял с ней в саду и вообще возился, пока Иоланда занималась домашними делами. А еще я как мантру повторял, что это дочь Иоланды и Дамиано, чтобы бесследно стереть из памяти тот факт, что в реальности она дочь Элио. Как оказалось, не так просто с этим свыкнуться.
