Рассказ, написанный на спор. Здесь я искал не эпиграф к произведению, а произведение к эпиграфу:) "A в наши дни и воздух пахнет смертью: Открыть окно, что жилы отворить"…Oн похоронил возлюбленную. Он открыл окно, чтобы последовать за ней. Смерть не приняла его — но навсегда осталась за стеклом. Сможет ли он когда-нибудь открыть окно снова?..
…А в наши дни и воздух пахнет смертью:
Открыть окно, что жилы отворить.
Я просыпаюсь в холодном поту,
Я просыпаюсь в кошмарном бреду:
Как будто дом наш залило водой,
И что в живых остались только мы с тобой…
Выглянув из окна автобуса, Грета в восхищении толкнула брата в бок. Горная дорога, последние несколько часов выписывавшая замысловатые фигуры между скал и ущелий, наконец распрямилась. Многие пассажиры, словно следуя её примеру, потягивались в своих креслах; каждый из них вдыхал воздух, в котором уже чувствовались ни с чем не сравнимые ароматы моря, сбрасывал с себя покрывало сна — то, что любой уважающий себя турист непременно берёт в дальнюю дорогу вместе с полотенцами и пледами. Вместе с ними разминала затёкшее тело и Грета, с трудом подавляя желание отодвинуть стекло и выставить голову из окна, сделать всего лишь один глубокий вдох. Она понимала, что это слишком рискованно. И неизвестно, что было страшнее: получить по лицу колючей веткой одной из низко склонявшихся к дороге сосен, которые зелёно-голубым ветром неслись навстречу, или же просто вывалиться из окна, опьянев от бесподобно свежего воздуха. Интересно, думала девушка, из чего складывается этот дух, который можно ощутить лишь на морских курортах? Она могла чётко выделить только запахи сосен, йода и соли. Они были самыми сильными, без сомнения, — но они ли пробуждали желание петь без слов, подчиняясь какой-то странной, первобытной радости? Грета не раз пробовала размачивать увезённые с курорта сосновые иголки в воде, в которую подмешивала йод и специально купленную морскую соль. Да, по комнате разливался очень приятный аромат, сильный, но не резкий. Он нравился Рейну… Но воссоздавать курортную атмосферу таким образом было всё равно, что, используя только голубую и жёлтую краски, писать рассвет над морем. Такой, какой поднимался сейчас вдали, внизу, там, куда автобус вёз Грету и Рейна.
Подобно тому, как в воздухе витали вполне ощутимые, но неопределимые ароматы деревьев и трав, рассветные лучи переливались бесчисленными красками; человеческий глаз был слишком слаб, чтобы различить их, а человеческий язык — слишком беден, чтобы назвать. Все эти "светло-", "тёмно-", "слабо-" в сочетании с избитыми семью цветами никуда не годились при описании того, что природа создала одним штрихом солнца. Она не подбирала оттенков, её не заботил результат, а самое главное, не угнетал тот непреодолимый страх, который исподволь терзает любого художника — страх перед критикой. Природе не было ни малейшего дела до того, будут ли люди восхищаться её творением; она просто создала идеальную композицию из лесистых гор и бирюзового залива. Природу едва ли беспокоило и то, что людям захотелось сделать и свои несколько штрихов в виде россыпи домиков в самом сердце каменной чаши.
При взгляде на чистенькие и опрятные строения напрашивалась мысль о пряничном домике из детской сказки, хотя с такой высоты они больше походили на крошки от пряника. Белые стены и бледно-розовые крыши сверкали в рассветном солнце, словно подмигивая своим будущим обитателям: а мы уже вас ждём, заходите и живите в своё удовольствие. Может быть, эти милые, чуть наивные домики и не вписывались в общую картину великолепия залива, но располагали всем необходимым для комфортного и беззаботного жилья. Любой турист был бы счастлив расположиться в одном из них, чтобы по утрам, едва открыв глаза, любоваться из окна видом на море, а по вечерам сидеть в плетёном кресле под мохнатыми ветвями и вертеть в пальцах сосновые шишки.
Однако райский уголок предназначался не для туристов. Об этом мог догадаться любой, кто случайно оказался бы в автобусе и нашёл в себе силы отвлечься от красот природы. Нужно было всего лишь пристальнее вглядеться в лицо Греты, внешне жизнерадостное, но где-то глубоко под выражением восхищения прятавшее тревогу. А тому, кто был бы напрочь лишён наблюдательности, стоило взглянуть в мутные глаза Рейна, перехватить его отсутствующий, ничем не интересующийся взгляд.
На берегу залива располагался санаторий для душевнобольных.
Тревога начала карабкаться к горлу Рейна тогда, когда дорога перестала петлять. Да, именно тогда. Пока вился горный серпантин, пока автобус мотало из стороны в сторону так, что колёса иногда зависали над пропастью, заставляя мелкие камешки сыпаться туда, откуда не было возврата, — в общем, пока нормальные пассажиры вцеплялись в поручни кресел и тряслись от страха, избегая смотреть в окно, Рейн сидел совершенно спокойно.
К нормальным пассажирам он определённо не относился.
