Его глубокое учение об обожествлении, отождествлении с Богом путем Отречения, является, как я покажу далее, прекраснейшим изложением сущности великих иог Индии.} Но в то же время он находится в общении с христианами. Его учеником: является один из отцов Новой Церкви, Ориген; оба они с уважением относятся друг к другу. Он – не только кабинетный, философ. Он, можно сказать, одновременно и святой и великий иогин. Его чистый образ, родственный некоторыми чертами {Эти черты – его кроткий, чистый и несколько детский характер, его" крайняя доброта.} образу Рамакришны, заслуживает того, чтоб его благочестиво хранила память как Востока, так и Запада.
Претендовать на то, чтоб изложить здесь его великий труд, значило бы относиться к нему с недостаточным уважением. Но я хочу отметить некоторые его черты, особенно поражающие своим сходством с чертами индийского духа.
Первоначальное Существо Плотина, которое существует "прежде всех вещей" () и, стало быть, отличается от всего, что возникло после него, есть Абсолют. Абсолютно бесконечный, неопределенный, непостижимый, он может быть определен лишь отрицательно. "Отнимем у него все, не будем ничего утверждать о нем, не будем лгать, говоря, что в нем что-то есть, и просто предоставим ему быть". Он превыше добра и зла, действия и познания, бытия и сущности. Он лишен образа, формы, числа, движения, добродетели, чувства. Мы не можем даже сказать, что он желает или действует… "Мы говорим, что он не есть (); что он есть, мы не говорим". Одним: словом, Плотин нагромождает весь запас "Нет!", столь дорогой индийским (и христианским) мистикам Абсолюта. Но, в отличие от удовлетворенности, не чуждой суетности и пустоты, которые приносит в него большинство, Плотин всегда проникает это понятие своей чудесной скромностью, которая делает его столь трогательным и которую мне хотелось бы назвать более христианской, чем скромность большинства христиан (как, например, автора Мистической Теологии, разбираемой мною ниже).
"Когда мы говорим, - пишет он, - что Он выше бытия, мы не говорим, что Он есть то или иное. Мы ничего о нем не утверждаем, не даем ему никакого имени… Мы ни в какой мере не хотим его постичь: в самом деле было бы смешно стремиться постичь его непостижимую природу. Но мы, люди, в наших сомнениях, похожих на муки родов, не знаем, как воззвать к нему, и пытаемся назвать неизреченное... Нужно иметь снисхождение к нашему языку. Даже самое имя Единого выражает лишь отрицание его множественности… Нужно отказаться от этой задачи, замолчать, прекратить всякое искание. Чего же искать, если мы не можем пойти Дальше этого?.. Если мы хотим говорить о Боге или постигнуть его, отстраним все (). Когда это будет сделано, не будем прибавлять к нему ничего, но лучше посмотрим, нельзя ли еще что-нибудь устранить. {Эннеады, V, 5-6; VI, 9, 4; VI, 8, 13 и т. д.}
Произвела ли Индия что-либо более законченное на пути отрицания (только с меньшим смирением)?
И, однако, здесь не идет речь о небытии. Этот непостижимый Абсолют есть высшее и сверхъизобильное Совершенство, непрерывное распространение которого непрерывно создает вселенную, связанную с ним любовью, и наполняет ее целиком; ибо, никогда не выходя из своих пределов, он всюду присутствует весь. В усилиях человеческого духа различить последовательные ступени этого божественного становления миров греческий мистик приветствует в порыве восторженного озарения Ум, как первенца Бога, лучшего после него ('), и также великого Бога (), второго Бога (Osфи Ssфxspoi), первую Ипостась, дающую начало второй – Душе, единой и множественной, матери всех живых. Далее идет весь чувственный мир, на границах которого находится Материя, являющаяся последней ступенью бытия, и скорее – небытием (), отрицательная Бесконечность как антипод положительной, абсолютной, никогда недостижимый предел импульса Божественной Силы.
