– С этой позиции стоит теперь оценивать этот информ-луч от М31, который Фантомом назвали. Он адресован сюда и только сюда… Вселенная – узнала.
– Вы тоже так полагаете? Значит, нас уже двое. А было трое…
– Значит, Вэ-Вэ тоже понимал?
– Да. Он первый.
Оба снова помолчали. Потом Васюк продолжил:
– Конечно. Куда же еще… Но охватывает всю Солнечную. Тоньше, локальнее никак. Не только участок пространства в сотни метров, но и планеты для… – Толюн снова мотнул головой вверх, – галактик-существ неразличимы. То есть изоляция и неведение. А от нашей работы, от башни внедреной, от подъемов в кабине ГиМ в МВ… и, главное, с последующими выходами в обычный мир, в Большую Вселенную – и с новой информацией потрясающей – изоляция нарушилась. Неведение превратилось в ведение. Большая Вселенная узнала об МВ – и приняла это очень всерьез. Приняла какое-то важное решение. Вот и… Знать бы: какое?
Он замолк.
«Замечательно, – думал Любарский, – иная трактовка того нашего разговора с Вэ-Вэ покойным, темы его. И моих умствований о Контакте».
– Так я пойду. – Васюк повернул к двери.
– Минутку, Анатолий Андреич: а как? Узнала-то. Тот повел плечами, подумал:
– Да через нас и узнала. Если один человек от другого что-то может узнать… в том числе и внечувственным восприятием, телепатически – почему это не может Вселенная! Не дурее же она нас.
Он ушел. Сказал свое и удалился. Чего рассусоливать.
А Варфоломей Дормидонтович почувствовал себя бодрее. Вскочил, разгуливал по комнате, потирая руки.
Надо ли говорить, что вечер и ночь с 30 сентября на 1 октября Евдоким Афанасьич провел здесь, возле родимого 20-дюймовика? Прежде всего тщательно отер всюду пыль; потом отнивелировал, проверил поворотные штурвалы и рукояти, все шкалы настройки – подготовил. Точно так он повозился и с механикой купола павильона: погонял в поворотах на 360 градусов, раздвигал щель. Все работало исправно, ничего его НПВ-перемещение-похищение не повредило.
Следует ли упоминать, что первая ночь (кстати, отменно ясная) была для него как брачная для молодожена? Что из всех объектов Космоса он выбрал именно дрейфующую галактику М31 – пусть ее другие называют Фантомом! – на краю созвездия Цефея?
И – такова была злосчастная (хотя за такое «злосчастье» многие отдали бы все свое серенькое благополучие) доля Дусика, не принимаемого этой жизнью всерьез, – он снова что-то открыл. Одни впоследствии называли это «затяжными мерцаниями Фантома», другие, посмышленее, Вхождением. Но так или иначе, увидел это первым снова Климов. Увидел он это
в день текущий 0.0507 октября ИЛИ
1 октября в 1 час 13 минут
(то есть, собственно, в ночь на 1 октября).
М31 уменьшалась, трепетно голубела, вытягивалась с одного края – по направлению Дрейфа – еще уменьшалась… и исчезала. Действительно будто во чтото входила. Точнее, втекала.
«Куда же это она? Насовсем, что ли? В иные измерения?.. – соображал Евдоким Афанасьич, глядя на черноту со звездами в окуляре; потом вышел из павильона, задрал голову, смотрел так; не нашел в небе Фантома М31. – Опять никто не поверит…»
Вернулся в павильон, посмотрел по шкалам и записал точные координаты точки небесной сферы, где такое произошло, сам факт и время. Сел ждать. То в телескоп посматривал, то, выходя, прямо в небо.
Так провел ночь, на востоке начало чуть светлеть небо.
И в день текущий 0.2375 октября ИЛИ
1 октября в 5 часов 42 минуты -
– засек!
…наиболее замечательно было, что заметил Климов появившуюся снова «Туманность не-Андромеды» помимо своего прибора – прямо, невооруженным глазом. Потому что она возникла, будто вынырнула из тьмы не в том месте, куда был нацелен рефрактор. Теперь она была вне границ созвездия Цефея. И ярче стала.
Климов направил телескоп в новое место, наблюдал: М31 была та да не та, малость деформированная и под иным углом своего знаменитого крена.
«Никто же опять не поверит. Не буду и соваться с сообщениями, ну их. Варику только покажу, обсудим. Но главное: что это?..»
Если действие равно и противоположно противодействию, зачем нужны они оба?
Сейчас пойдет трудная глава. Этот роман, как успел, наверно, заметить читатель, вообще не из легких; но в этой будет особенно много неразвлекательного и не в подъем уму. Лучше сказать прямо, без сюжетных завитушек: наиболее важным в данной истории оказываются – хотя это и для автора неожиданность – не события всякие, а духовно-интеллектуальная эволюция В. Д. Любарского. Бармалеича – доцента-расстриги и нового директора НИИ НПВ. Именно эволюция, не просто прозрение. Прозрения истинного смысла вещей были у Корнева и Пеца, они их и сгубили. Этот их информацию усвоил, их опыт учел – и вынужден двигаться дальше.
А человек он не сильный, Варфоломей Дормидонтыч, можно сказать прямо: слабак. Но уж если понял, что к чему, то его с этого не сдвинешь, к прежнему заблуждению не попятишь.
