Мне показалось, что сейчас я меньше знаю о таинственной Китти Кавано, чем когда думала, что она просто одна из тех супермамочек Апчерча, чье существование вселяло в мою душу комплекс неполноценности.
— А хотите, я вам скажу кое-что? — произнесла Тара. Она уселась поудобнее, пригладила лацканы своего пиджака и продолжила: — На фотографиях она выглядит… какой-то милой. Не то что Лора Линн Бэйд, та всегда выглядит так, будто готова плюнуть тебе в лицо. Китти же выглядела так, что хотелось стать ее подругой, правда?
Я кивнула, вспоминая свои встречи с ней: Китти в парке, Китти в супермаркете, Китти кивком здоровается со мной на футбольном поле или накрывает стол на выставке-продаже поделок в нашей «Красной тачке», там у нее всегда находилось доброе слово для каждого ребенка. И разве не была она всегда дружелюбной ко мне… и к моим детям? Китти всегда улыбалась.
Я-то считала, что она самодовольно ухмыляется, глядя на мою дешевую одежду, на моих непоседливых деток, на то, каким хаотичным был мой образ жизни по сравнению с ее жизнью… А вдруг ее улыбки были просто улыбками? Вдруг моя собственная неуверенность в себе помешала нам лучше узнать друг друга и, может, даже стать подругами?
— Китти ведь раньше жила в Нью-Йорке?
— Да. В разных местах, — ответила Тара. — В Парк-Слоун, потом в Челси, затем в Уэст-Виллидж.
Я перевернула страничку блокнота, и в ушах у меня прозвучал голос Китти по телефону: «У нас есть общий друг…»
— Вам встречалось имя Эван Маккейн в связи с Китти? Или с Лорой Линн Бэйд?
Тара покачала головой.
— Нет, а кто он?
— Да так, никто, — сказала я и захлопнула блокнот.
После того как я прикончила свой бургер, показала Таре фотографии своих детей и полюбовалась на ее снимки, поблагодарила за то, что она уделила мне время и поделилась своими догадками, я вышла из ресторана, достала мобильник и наконец ответила на звонок Эвана Маккейна.
Мое сообщение было коротким и любезным: «Эван, это Кейт Кляйн. Мне нужно поговорить с тобой». Потом мой номер телефона. И в конце: «До свидания».
Я сунула телефон в карман и огляделась вокруг: людской водоворот вихрем несся по булыжной мостовой Гансвурт-стрит. Все выглядели на двадцать лет моложе меня, их умная болтовня взлетала к беззвездному черному небу, как снежинки, которым вдруг вздумалось лететь снизу вверх. На юношах были вязаные шапочки с помпонами на макушке — еще одно модное веяние, прошедшее мимо меня. А девушки обмотали вокруг шеи узкие полосатые вязаные шарфы двойными и тройными узлами.
Я посмотрела на себя: шерстяное пальто трехлетней давности, свитер Джейни, холщевая торба вместо сумки, поношенные черные ботинки. Потом вздохнула и направилась в центр, чтобы встретиться с отцом.
— Птичка моя, — сказал папа, открывая дверь служебного входа «Метрополитен-опера» и заключая меня в объятия, пахнущие средством от моли.
Затем он отодвинул меня на расстояние вытянутой руки и осмотрел с ног до головы. А я улыбалась под его испытующим взглядом.
— Великолепно выглядишь. Пошли.
Пока мы шагали к метро, он размахивал футляром с гобоем. Потом провел меня по своему проездному билету, дважды приложив его к считывающему устройству.
— Хочешь есть? Ты обедала?
— Да, но составлю тебе компанию, — ответила я.
Войдя в квартиру, я осторожно убрала со стола в гостиной бритвенные лезвия, которыми он обычно правил мундштук в своем гобое, и повесила пальто на спинку стула. Здесь никогда ничего не менялось. На рояле лежали все те же ажурные дорожки, а на них стояли все те же фотографии в рамочках; стены слабо освещенной комнаты были по-прежнему увешаны портретами моей матери — рекламные кадры и снимки, где она на сцене в костюме и гриме.
Я сбросила пальто на бархатный розовый маленький диванчик и сняла со стола кипу газет и меню обедов с доставкой на дом, накопившиеся за два месяца. Папа накрыл на стол. Я достала посуду из посудомойки и проверила холодильник на наличие в нем необходимых продуктов, присутствие которых убедило бы меня, что отец не умирает с голода. В холодильнике я обнаружила засохший пакет дели из мяса индейки, банку оливок, подернутых голубой плесенью, два кусочка окаменевшего хлеба и пакетик соды.
— Я ел в буфете, — пояснил отец. Он снял пиджак и галстук-бабочку. Подтяжки повисли до колен. — И еще молоко есть. Вот видишь?
Отец помахал пакетом с молоком, и я кивнула. Снизу позвонил консьерж. Папа подошел к двери, и несколькими минутами позже на кухонном столе исходили паром свиные ребрышки, клецки, курица с брокколи, острая зеленая фасоль и обжаренный рис.
— Как продвигается расследование? — поинтересовался он, забрасывая в рот водяной орех.
— Пока что полиция никого не поймала, — ответила я.
Пока отец ел, я, прихлебывая воду из стакана, ввела его в курс дела. От сегодняшнего поедания чизбургеров с Тарой и далее назад, в прошлое, вплоть до исполненного отчаяния вопроса Филиппа.
— Он хотел знать, была ли она счастлива, — повторила я слова Филиппа.
— А ты как думаешь? — Отец посмотрел на меня из-под очков.
Я рукой разломила печенье.
