Каждый недостаток во внешности Татищева, в его костюме – стоптанные башмаки, неглаженые брюки, грубость манер, бесцеремонное поведение, неприкрыто громкий, самоуверенный голос, стремление перевести все в разряд «купли-продажи» (вон как ловко он приобрел Корнеева, будто самовар для собственной кухни либо галошницу в прихожую), клоки вздернутых кверху волос, вся его тяжелая фигура – человек с такой фигурой в старости обычно страдает пороком сердца – все это раздражало сейчас Корнеева. Но к черту раздражение, ему в эту минуту было важно одно, только одно: как можно скорее догнать Татищева, остановить его, высказать все, что вертится на языке, что наболело, отстоялось – муть осела, а чистая вода, чистые мысли всплыли наверх, – что выстрадалось за прошедшие мучительно-тревожные часы. Корнеев побежал за ним.
– Эй, погодите! – выкрикнул он заморенно, будто был в жарком лесу, где все сперто, воздух гнилой, пахнет прелыми листьями, древесной трухой, мокрой землей, стоит могильный сумрак, ибо солнце, запутавшись в густоте крон, совсем не проникает вниз, и от этого человеку делается душно и тяжело. – Эй!
Татищев замедлил шаг, поглядел через плечо назад. Увидев Корнеева, остановился, сощурил близоруко глаза.
– Вот видите, голубчик, проиграли мы наше Ватерлоо. Но ничего, – голос Татищева окреп, – есть еще порох в пороховницах, есть силы, есть идеи, есть… – он стукнул себя кулаком по громадному темени, – голова есть, в конце концов!
– При чем тут голова? – тяжело дыша, пробормотал Корнеев, закашлялся. – Не в голове дело, в другом, – ожесточаясь, он сжал руку в кулак, ударил с силой по воздуху будто молотком – по самую шляпку вбил в неподатливую материю большой затупленный гвоздь. – Я… Я… Я отказываюсь от вашего предложения.
На громадном татищевском темени возникла крупная морщина. Колючие глаза его ничего не выражали – ни презрения, ни любопытства, ни добра – ничего. Да и обычной колючести в них уже не было.
– Вы хорошо подумали? Ведь все-таки Москва, приличная работа, столичные удобства, квартира – вам все будет предоставлено.
– Хорошо подумал, – не колеблясь, отозвался Корнеев. – Отказываюсь.
– Тогда я вам вот что скажу. Знаете, кто вы? Вы – крыса, – в голосе Татищева забренчал металл, что-то рокочущее, будто в горло ему, как и в прошлый раз, насыпали дроби, правое веко задергалось. – Да, крыса, которой неведомы ни честь, ни благородство, ни ум, ни мужество.
– Послушайте, а вы не боитесь, что я вам так же резко отвечу? – насмешливо поинтересовался Корнеев.
– Ни черта вы, оказывается, не поняли. Прощайте, – проговорил Татищев грустно и, сгорбленный, одинокий, с вялыми негнущимися ногами, двинулся по коридору к выходу.
Ну вот и все, спешить теперь некуда, отказ сделан, все возвратилось на круги своя. Вовсе неважно, будет ли подавать ему руку Сомов, изгой, «солдат не в ногу», неважно, как отнесется к нему Костя, как он будет жить с Валентиной и будет ли вообще жить с ней, станет светить солнце либо же пойдут затяжные хмурые дожди – это дело десятое. Главное – открытие сделано и он, Владимир Николаевич Корнеев, имеет к нему самое прямое отношение… Все, точка!
Корнеев еще некоторое время стоял у выхода, освещенный скудным светом серого зимнего дня. Потом двинулся в гостиницу.
Шли шестидесятые годы двадцатого века.
