Мне и правда не обидно, что меня не включают в разговор. Во-первых, еда тут заслуживает внимания, и потом я просто люблю спокойно погружаться в атмосферу. В зале шумно из-за окружающего нас дерева и стука тарелок и приборов, но в то же время обстановка кажется необычно задушевной: пузырьки разговоров в лужах туманного света свечей. Официанты, которых легко спутать с гостями, потому что они тоже одеты в черно-белое, лавируют из тени в тень и не дают опустеть бокалам.
Я весь забурился в оленину с беконом, капустой, каштанами и тыквенным пюре, когда вдруг понимаю, что Шерри обращается ко мне. Но оказывается, ему интересно, что сейчас делает моя мама, так что я рассказываю ему про выставку под заброшенным виадуком. Говорить про нее не так-то легко, потому что она называется …. В смысле, название самой выставки — это знак «…», просто и понятно, ага.
Что вообще-то гениально, наверное. Хотя я-то в этом ни хера не соображаю.
И тут по столу проходит такая волна. На нас оборачиваются, и я слышу мамино имя на губах незнакомых людей.
Блииин.
— Тоби? — спрашивает Лори, нахмурившись. — Твоя мама какая-то… известная личность?
Джаспер подленько хихикает в свою оленину.
— Немножко известная, друг мой, — говорит Шерри. — Самую чуточку.
Тихий библиотекарь поднимает на нас голову. Он очень бледный, а глаза прячутся в тенях от пламени свечей.
— Она художница, Лори. Ра-работает вместе с моим бывшим. Или, по крайней мере, работала, когда… раньше… — Пальцы библиотекаря сжимаются вокруг вилки, и, кажется, у него кончились слова.
— А как вашего бывшего зовут? — спрашиваю я.
— М-мариус?
— А, я помню Мариуса. — Высокий, горячий байронический юноша, как и большинство маминых прекрасных, художественно одаренных юношей. Блин. Надеюсь, они не спят друг с другом. — Он очень такой… пылкий?
Библиотекарь отвечает мне несчастным взглядом и утыкается глазами в тарелку, а я чувствую себя ужасно и даже не знаю, почему. Но потом кто-то еще, чьего имени я даже не помню, перегибается через Лори и спрашивает:
— У тебя правда трое отцов?
— Э-э… нет. — Я делаю секундную паузу, поскольку уже далеко не первый раз отвечаю на этот вопрос. — У меня их пять.
Лори разворачивается ко мне так резко, что едва не влетает локтем в масло.
— Пять? В каком смысле пять?
— Да ничего такого. Мама просто спала с целой кучей народа, когда забеременела, и это, наверное, даже к лучшему, поскольку ей тогда было пятнадцать, так что никто, по крайней мере, в тюрьму не попал.
— Господи боже, — бормочет себе под нос Лори. И мне уже как-то неспокойно от мыслей о его возможной реакции, но раз уж начал, то надо закончить.
— В общем, потом часть из них вызвалась помогать, потому что это все было ну очень скандально и заманчиво, и где-то пятеро умудрились не отсеяться и остались на таком нерегулярном графике.
— И вы даже не подумали сделать анализ ДНК? — Не нравится мне осторожный тон Лори.
— Слушай, да плевать, чей был сперматозоид. Мне хотелось просто, чтобы кто-то шагнул вперед и сказал: «Я». Лет в девять где-то меня это так забодало, что я собрал их всех и, такой, поставил условие: «Больше никаких отцов на полставки. Выбирайте». — Надо куда-то деть руки, поэтому я делаю большой глоток вина, которого даже не хочу. И с широкой улыбкой рассказываю самый смак: — И никто не остался.
Тогда я после этого пошел к деду. Обревелся у него на плече. Сейчас даже не знаю, с чего так расстроился — ведь дед-то у меня был.
— А твоя мать? — спрашивает Лори.
— Да ей было все равно. К тому времени они все стали друзьями по большей части, но, в общем-то, она с ними тогда уже покончила. — На меня все смотрят в любопытстве и нетерпении. Так что приходится, вздохнув, рассказывать им то, о чем они так хотят услышать. — Она не верит, что ты должен спать больше одного раза с тем же самым человеком. Потому что… иначе это как ксерокопировать произведение искусства.
Лори реально закатывает глаза.
— Твоя мать не верит в ксероксы?
— В механизмы массового производства. — Я набираю в грудь воздуха и монотонно зачитываю: — «Даже в самой совершенной репродукции отсутствует один момент: здесь и сейчас произведения искусства — его уникальное бытие в том месте, в котором оно находится»[27].
Вот так я и начинаю массовые беспорядки, когда все одновременно говорят об искусстве и его смысле, природе аутентичности и прочей стандартной фигне.
Лори молчит. Пытаюсь поймать его взгляд, и когда получается, он говорит мне одними губами: «Ты вообще кто?»
А я ему в ответ, тоже губами: «Я твой».
И мы держимся за руки под столом, пока не вносят яблочно-айвовый тарт с крошкой. Пена из кальвадоса выглядит ничего, а на вкус это полный улет. Мне хочется слизнуть ее с пальцев Лори. Божечки. Лори и еда. Две мои самые любимые вещи.
— А ты, Тоби? — разрезает мой личный гастрономическо-похотливый туман голос Шерри.
— А? — Господи, только не спрашивайте меня об искусстве, мне на него покласть.
— Ты тоже художник?
— Э-э, нет. — Я включаю Капитана Очевидность: — Это по наследству не передается.
Он так мило улыбается, что даже немного чувствую себя сволочью, что так сорвался.
