– Откуда же я знаю? Мужчину же не проверишь. – Помолчала. – Но я смогла бы представить его с коровой. Такой большой, по-матерински доброй, настырной… С огромным выменем.
– Не продолжай, – сказал я. – А то я затоскую по Агари.
Пэтси принялась вытирать чайник полотенцем. Ее рука размеренно двигалась по его округлому боку, и я поймал себя на том, что засмотрелся на эту руку, на кисть, от мыла и трения пошедшую крохотными белесыми неровностями. То была кисть старухи на руке молодой женщины.
– Похоже, в ночь своей смерти Фрай собирался с кем-то встретиться, – сказал я.
– С кем-то?
– С мужчиной, женщиной – мы не знаем.
Не поднимая головы, она сказала:
– И ты собираешься спрашивать у меня, Гас?
– Спрашивать?
– Где я была ночью… Какое это было число?
– Двадцать пятое.
– Двадцать пятое. – Она внимательно посмотрела на меня.
– Нет, я не собирался спрашивать.
– Ладно, ничего страшного. – Опустив глаза, Пэтси стала яростно тереть чайник изнутри, а потом еще раз вытерла лицо и сказала: – Ту ночь я провела у сестры. У нее опять жуткие головные боли, и кто-то должен был оставаться с ее малышом, пока приступ не пройдет, а от ее муженька пользы мало, так что… Вот где я была. – Она сердито покачала головой. – И сейчас мне следовало бы быть там.
Но если бы она была там, ее не было бы здесь, и это означает… что? У нее есть желание рассказать мне, что это означает?
Я взял еще одну щепотку. Голова мгновенно прочистилась. В таком состоянии мужчине самое время делать серьезные заявления, не так ли? В осеннюю ночь, молодой женщине, стоящей всего в пяти футах от него. Но что-то мешало мне, и я понял, что именно, когда в голове возникла картинка: две руки, цепляющиеся за подоконник в моем номере в гостинице Коззенса.
– Пэтси, – сказал я, – что ты знаешь об этом парне, По?
– Об Эдди?
Шок. Услышать, с какой нежностью произносится его уменьшительное имя. Интересно, спросил я себя, кто-нибудь еще называет его так?
– Бедняжка, – сказала Пэтси. – Прекрасные манеры. Красивые пальцы, ты замечал? Говорит, как по книжке, а пьет, как не в себя. И вот он точно девственник, если хочешь знать.
– В нем есть что-то странное.
– Из-за того, что он девственник?
– Нет.
– Из-за того, что пьет так много?
– Нет! Он… полон каких-то бессмысленных фантазий… суеверий. Представь такое, Пэтси. Показывает мне стихотворение и утверждает, что оно связано со смертью Лероя Фрая. И что его, пока он спал, надиктовала ему умершая мать.
– Мать.
– У которой, думаю, много других дел в загробной жизни – если таковая существует, – кроме как нашептывать скверные стишки своему сыну.
Пэтси встала. Поставила чайник на буфет. С гордостью убрала вывалившуюся грудь в мою сорочку.
– Уверена, если б она знала, что они плохие, она бы их не нашептала.
Она произнесла это настолько серьезно, что я решил: разыгрывает меня. Но нет.
– Ох, Пэтси, – сказал я. – Не надо. Только не ты. Прошу тебя.
– Гас, я разговариваю со своей матерью каждый день. Больше, чем когда она была жива. Между прочим, сегодня мы с ней мило поболтали.
– Господи.
– Она спросила, какой ты. И я сказала: он немного старомоден, говорит много ерунды, но у него красивые сильные руки, мама, и восхитительные ребра. Мне ужасно нравится дотрагиваться до его ребер.
– И она… что… слушает? И отвечает, да?
– Иногда. Когда мне нужно услышать ответ.
Я подскочил. Успел весь заледенеть, и мне пришлось сделать несколько кругов по кухне, чтобы разогнать кровь и согреть руки.
– Те, кого мы любим, всегда с нами, – тихо сказала Пэтси. – Уж кому не знать, как тебе…
– Я никого тут не вижу, – сказал я. – А ты? Насколько я могу судить, мы с тобой одни.
– О, Гас, неужели ты так считаешь? Просто не верится, что ты стоишь и рассказываешь, что ее здесь нет.
В ту ночь небо было темно-фиолетовым, и холмы были видны только там, где их подсвечивал свет от фермы Дольфа ван Корлера. Тишину разорвал долгий крик рано проснувшегося петуха.
– Забавно, – сказал я. – Раньше никак не мог привыкнуть делить с кем-то постель. То чей-то локоть у меня на лице, то чьи-то волосы во рту… Но сейчас, спустя все эти годы, я не могу привыкнуть к тому, что вся кровать в моем распоряжении. Даже не могу заставить себя лечь посередине. Просто лежу на своей стороне и стараюсь не забрать все одеяло. – Я прижал ладони к окну. – В общем, ее давным-давно нет.
– Гас, я говорила не об Амелии.
– И ее нет.
– Это ты так считаешь.
