Приближался день церемонии, и все вокруг говорили, что премия будет моей, – и на этот раз я тоже так думала. Это предчувствие витало в воздухе. Но что я скажу, когда мне ее вручат? Может, стоит сделать заявление насчет войны? А если я не сделаю этого, не сочтут ли меня легкомысленной? Я решила посоветоваться с папой – с папой, который не верил ни в какие премии (“Как можно выбирать между Лоуренсом Оливье и Джеком Леммоном? Это же небо и земля!”). Однако он справился с этой задачей. Привычка не транжирить попусту слова оказалась полезной. “Скажи, что ты хотела бы многое сказать, но сейчас не самое подходящее время для этого”, – порекомендовал он, и я сразу поняла, что он прав.
В тот вечер я подхватила простуду. Дональд Сазерленд составил мне пару, я надела строгий брючный костюм от Ива Сен-Лорана из черной шерстяной ткани, который купила еще в Париже в 1968 году после рождения Ванессы. На голове у меня была всё та же стрижка каскадом, как у моей героини в “Клюте”, а весила я, наверно, не больше ста фунтов.
Номинация за “Лучшую женскую роль” всегда идет третьей с конца, после “Лучшей мужской роли” и “Лучшего фильма”. Когда объявили победительницу и прозвучало мое имя, я как-то умудрилась добраться по бесконечно длинному проходу до сцены и не упасть, подошла к микрофону – и меня поразил исходивший из зала поток дружеского тепла и поддержки. Помню гулкую тишину, пока я не начала говорить. Помню свой страх потерять сознание. Я стояла на сцене такая маленькая, одинокая, глядела в полукруглый зал, на обращенные ко мне лица в первых рядах, и все затаили дыхание, и энергия этих людей шла прямо ко мне. Я услыхала свой голос – я поблагодарила всех, кто за меня проголосовал, а потом произнесла: “Я многое хотела бы сказать, но не сегодня. Спасибо вам”, – в точности как папа предлагал. По аудитории прокатилась осязаемая волна облегчения, все были крайне признательны за то, что я не разразилась обличительной речью. Под грохот аплодисментов с “Оскаром” в руках я спустилась со сцены, отошла в уголок и там разревелась, исполненная благодарности.
Для меня как для актрисы присуждение премии Американской киноакадемии стало событием огромной важности; что бы ни случилось дальше, она останется при мне навсегда. Но в моей жизни ничего особенно не переменилось – да я и не ждала никаких перемен. Хотя всегда остается призрачная надежда, что такая победа всё расставит по своим местам. Но нет.
Я болталась в неопределенности. Кто я – знаменитость? Актриса? Мать? Общественная деятельница? “Лидер”?
Наша с Дональдом организация
Каждое утро я дисциплинированно отвозила Ванессу в школу, но, как правило, делала всё на автопилоте.
Когда я решила, что с меня хватит,
Когда уже выплакала все слезы,
Когда не осталось надежд
И все жестокие слова были сказаны –
Ты вдруг пришел и научил,
Как всё забыть.
Ты заставил мою душу вновь раскрыться,
И я нашла любовь – в последний миг,
Когда совсем ее не ждала.
Он возник откуда-то из темноты – странная фигура с длинной косичкой, с украшенной бусинами лентой на голове, в мешковатых штанах защитного цвета и резиновых сандалиях вроде тех, которые, как я слышала, вьетнамцы мастерили из старых камер от американских велосипедов.
– Здравствуйте, я Том Хейден… не помните?
Я оторопела. Он был вовсе не похож на того Тома Хейдена, с которым я познакомилась в прошлом году во время судебного процесса в Детройте.
По счастью, я не знала, что Том Хейден приехал посмотреть мое слайд-шоу об эскалации боевых действий авиации США, которое я только что показала, – я бы перенервничала. Том был кумиром антивоенного движения, человеком умным, отважным и харизматичным, одним из основателей организации “Студенты за демократическое общество” и одним из авторов “Порт-Гуронского заявления” – удивительно четко сформулированной и убедительной программы этой организации, – а также статьи в газете
