Вся моя жизнь полностью

Пора. Стук в дверь: “Мисс Фонда, мы готовы”. Если честно, у меня еще теплилась надежда (хотя я старалась задавить ее), что в съемочном павильоне вспыхнет пожар или что режиссеру срочно понадобится сделать перерыв, и съемку отложат – скажем, на год. Но нет, в дверь стучат. Деваться некуда. Поэтому я выхожу из вагончика и бесконечно долго плетусь туда, где все уже на местах, – все сто человек, ежедневно занятые на съемках. Я иду сквозь строй, и тут вспоминаю про гонорар. Почему я не согласилась мучиться даром? Наверняка кое-кто на съемочной площадке – вот хотя бы те ребята на лестнице, которые разглядывают девушек в купальниках в Sports Illustrated, – так и ждет, что я завалю всю работу. Помнится, кто-то говорил мне, что для среднего голливудского фильма один съемочный день обходится примерно в 100 тысяч долларов. Если ничего не получится, пожалуй, я предложу компенсировать траты из моего гонорара, иначе меня больше не пригласят сниматься. Господи, дай мне силы успокоиться, помоги мне остаться искренней, призови ко мне мою музу. Я выхожу на площадку, где еще недавно, во время репетиции, была спасительная тень. Теперь там безжалостно жарят софиты, и, если что, под их лучами мне не скрыть разлада в себе. Дыши глубже, Джейн. Переключись с головы на тело… усмири демона, который сегодня пытается убедить тебя, что ты обычная самозванка и хапуга.

Я всегда радовалась несказанно, если мне удавалось побыстрее проскочить этот этап, который со временем давался мне всё труднее. Однако этот кошмар приходится преодолевать ради того, чтобы хоть иногда всё шло как по маслу, но, честно говоря, в моей жизни таких чудес было маловато. Из сорока пяти фильмов, наверно, восемь или девять давали мне это счастье, но в те годы я была на коне и муза не оставляла меня, работали все мои каналы, меня переполняла творческая энергия, и я преображалась. Неважно, в какой сцене я снималась – грустной или веселой, трагической или торжественной. В такие благоприятные дни я словно купалась в любви и свете, лавировала между техникой и чувствами в замысловатом танце, полностью погружаясь в действо и одновременно наблюдая за собой со стороны и получая удовольствие от того, как я раскрываюсь.

Но увы – если однажды повезло, вовсе не обязательно повезет опять! Всякий раз всё начинается заново, с сырого материала, это чистая случайность, и предугадать ее нельзя. Именно поэтому наша профессия так много дает для души и так сильно портит нервы.

Я всегда полагала, что чем больше работаешь, тем легче делать свое дело, но в моей профессиональной деятельности всё оказалось наоборот. С каждым годом мне было всё труднее, страх парализовал меня. Как-то раз, когда мы снимали “Старого гринго”, я наблюдала за опытнейшим Грегори Пеком, который целый день снова и снова повторял одну и ту же длинную, сложную сцену. Я видела, что и он в панике. После я подошла к нему и выразила восхищение тем, как прекрасно и откровенно он играл.

– Грег, – спросила я, – ну почему мы так себя мучаем? Тем более ты. Ты столько лет работаешь, добился огромного успеха. Мог бы уже уйти на покой. Зачем тебе эта нервотрепка?

Грег минутку посидел, потирая подбородок. Потом ответил:

– Знаешь, Джейн, наверно, мой друг, Уолтер Матто, примерно правильно объясняет. Для него самый восторг – это когда он играет и проигрывает чуть больше, чем мог бы себе позволить, а потом раз – и отыгрывает всё в один ход. Ради этого момента ты и живешь. Ради азарта. Если всё просто, что за интерес?