Вся моя жизнь полностью

В середине восьмидесятых Том был членом Законодательного собрания штата, а я пребывала в состоянии эмоциональной прострации, с трудом продираясь по жизни исключительно благодаря силе воли (вот уж чего мне всегда хватало с избытком!), однако сила воли – это проклятье для творчества. Творчество требует релаксации, ощущения свободы и открытости, что позволяет психике проникнуть в сочные глубины, пропитанные мечтами и мифами. С другой стороны, слоган “я-это-сделаю-я-сохраню-брак-стану-идеалом-и-не-выдам-своих-потребностей” подразумевает существование в зажатом теле, с поверхностным дыханием и отсутствием пищи для души – как сказал Райнер Мария Рильке, “ни диких, неведомых мелодий, ни песен, что взрастают на крови, ни крови, зовущей из глубин”.

Без зовущей из глубин крови работать после “Кукольного мастера” (за ним последовали “Агнесса божья”, “На следующее утро”, “Старый гринго” и “Стэнли и Айрис”) было всё труднее, хотя в каждом фильме нашлось что-то дорогое моему сердцу.

Я просто больше не хотела этим заниматься. Слишком много было мучений. Я переживала творческий кризис, но мне было невдомек, что моя неспособность честно признать кризис в нашем долгом браке, телесная напряженность вкупе с чувством собственной ответственности за всё это капля за каплей лишали меня жизненных сил. Помню, как я сидела в отеле в Торонто, где снимался “Стэнли и Айрис”, и думала: “Что мне делать со своей жизнью? Что я найду для себя?” Я видела впереди только безрадостную дорогу и не могла сознаться себе в том, что причина кроется в отсутствии будущего у нашего брака. Я не допускала и мысли, что наше с Томом супружество продлится не вечно. Если я уйду от него, это будет означать поражение, а поражение не рассматривается. И потом, кто я буду без Тома?

Он спросил: “ Ты меня любишь?” – и когда я ответила утвердительно, он попросил меня изложить на бумаге, за что. Закончив с тем, какой он прекрасный отец, я застопорилась. Почему я не могу объяснить, за что люблю его? Почему моя рука хочет писать только сердитые фразы?

Мое красивое, терпеливое, всегда такое разумное тело отчаянно сигнализировало мне многократными требующими внимания несчастьями, как это часто происходит с отвергнутыми телами: подумай обо мне, прислушайся ко мне. Со мной не было такого со времен Гринвича, когда брак моих родителей трещал по швам, а меня преследовали травмы. Я игнорировала сигналы своего организма и расплачивалась за это переломами пальцев, ребер, ног. У Тома на столе стоит моя фотография – он снял меня, когда я сломала ключицу. Потом я сломала нос, упав с велосипеда во время съемок “Стэнли и Айрис”, и ему тоже захотелось сфотографировать меня. Возможно, сломанная, я нравилась ему больше.

Я и была сломана – бесполая и бесплодная. Наверно, люди сильнее тянутся к культуре потребления и больше поддаются губительной страсти к совершенству, когда теряют контакт со своей душой, теряют жизненную силу. Вместо того чтобы бороться с кризисом по-настоящему, я поставила грудные имплантаты. Мне очень стыдно, но я понимаю, почему пошла на это именно тогда. Я убедила себя, что более женственная внешность сделает меня вообще более женственной. Моя жизнь сводилась к внешним проявлениям, и что за беда, если мое тело тоже станет немного фальшивым?

Я сделала это только для себя. Справедливости ради надо сказать, что Том был категорически против. Когда-то эта женщина поразила его, заплакав от сочувствия к вьетнамским женщинам, которые уродовали себя, стараясь уподобиться картинкам из Playboy, и вот она сама делает с собой то же самое. Я понимала, что предаю сама себя, но мое “я” в те времена запросто уместилось бы в наперстке.

В тот день, когда мне исполнился пятьдесят один год, То м объявил, что любит другую женщину.

Моя жизнь перевернулась в одночасье – так безжалостно и убийственно, что я почувствовала себя инопланетянкой в чужом, недружелюбном мире.

Это случилось на Рождество 1988 года. Мы все: Трой, Ванесса, Лулу, Натали, Том и я – находились в Аспене, где снимали небольшую квартиру. Я не хотела портить отдых родным, поэтому никак не отреагировала – сделала каменное лицо, не подав и виду, что мне плохо. Дождалась, пока все ушли спать, и улеглась на диване в гостиной с романом Амоса Оза, время от времени отвлекаясь от чтения, чтобы порыдать.