Всё лето 1996 года я разбиралась в своем жизненном пути, и кое-что начало вырисовываться. Но для того чтобы всплывающие картины обрели смысл, надо было сосредоточиться и вспомнить, что я
Я решила, что пойму, какой я тогда была и как менялась, если просмотрю свои фильмы (к тому времени их было сорок девять) и перечитаю свои старые, подклеенные в альбомы интервью. От многого меня передергивало, во многих местах я оглядывалась – как бы кто не зашел и не посмотрел на экран. Уж поверьте мне, кое-какие высказывания гораздо лучше закопать в архивах, чем оставить на бумаге или в кино, чтобы они не преследовали нас до самой смерти.
Свои изыскания я проводила довольно спорадически. Я вынуждена была находить какие-то дырки в нашем с Тедом сумасшедшем расписании. Больше всего я успела сделать весной и летом в Монтане, и это далось мне нелегко. Как только мои внебрачные занятия (которые, между прочим, помогали мне удержаться на плаву) шли в ущерб общению с Тедом, он начинал страдать и волноваться, что я его брошу. Поэтому мне нередко приходилось заниматься фальсификацией, чтобы иметь возможность написать правдивый сценарий своей жизни. Мы приезжали на речку и расходились в разные места рыбачить по отдельности, но я, вместо того чтобы ловить рыбу, пристраивалась где-нибудь под деревом и читала, писала, думала. Иногда я украдкой засовывала ноутбук в задний карман рыбацкого жилета, а потом работала, пока не сядет батарея. Затем я принималась лихорадочно ловить рыбу, чтобы было что предъявить, когда мы сойдемся снова. Иногда я прикидывалась больной и отправляла Теда на рыбалку или на охоту с нашими гостями, а сама садилась за работу.
Оказалось, что, интуитивно выбрав именно такой способ подготовиться к шестидесятилетию, я подготовилась сама к себе – начиная с самых истоков.
Мы будем скитаться мыслью
И в конце скитаний придем
Туда, откуда мы вышли,
И увидим свой край впервые.
Куда бы ты ни шел, в конце пути непременно встретишь себя самого.
Нам заповедано любить своих ближних как самих себя, и мне кажется, что “любить себя” значит относиться ко всем тем разнообразным “я”, которыми мы были в прошлом, с таким же вниманием и сочувствием, какое мы уделяем всем остальным. А если это считается неприличным, тогда долой приличия.
Первое, что в силах разбить порабощенный, – это молчание. А когда оно разбито, наружу выливается и всё остальное.
Двадцать первого декабря 1997 года поднялся занавес и начался третий акт моей жизни. Тед устроил мне на юбилей великолепный праздник. Ванесса сочинила пригласительный буклетик, раскладывающийся гармошкой: на обложке желтый дорожный знак с надписью: “ИДУТ РАБОТЫ”, внутри цикл моих фотографий на разных жизненных этапах, а в конце надпись “продолжение следует”. Приехали наши родные и друзья – всего человек триста; такой пестрой компании Атланта, наверное, еще не видела.
Тед практически не способен хранить тайну, но как-то умудрился не выдать, что заготовил мне в подарок. Он только раздразнил меня, сказав, что подарок будет “долгоиграющий”. На праздничном вечере он встал и сообщил гостям, что я всегда хвалила его за дальновидность, которую он проявил, основав семейный фонд, – теперь все его дети вынуждены собираться у него по меньшей мере четыре раза в год. “Так что теперь, Джейн, я дарю тебе на шестидесятилетие семейный фонд с капиталом в 10 миллионов долларов”.
Сначала я решила, что ослышалась. Он пригласил меня выйти к нему, и когда я встала, у меня подкосились ноги. Я упала бы, если бы рядом в кресле-каталке не сидел Макс Клиланд, один из сенаторов от Джорджии и ветеран Вьетнама, перенесший тройную ампутацию. Подойдя к Теду, я крепко обняла его, поцеловала и сказала гостям: “Он говорил, что преподнесет мне долгоиграющий подарок, но… боже, такого у меня и в мыслях не было!”
