Вся моя жизнь полностью

Я принялась ораторствовать – всегда и повсюду. Я устраивала пресс-конференции чуть ли не каждую неделю. Когда я давала интервью, мне не хватало благожелательности, я тараторила с плохо скрываемым раздражением, в моем голосе слышалось превосходство над простыми смертными. Мою речь замусорили словечки из лексикона левых, которые в моих устах звучали истерично и неискренне. Ты пытаешься доказать то, в чем сама не уверена. Это я виновата в том, что и пресса, и все остальные поглядывали на меня с недоверием, а то и с явной неприязнью. Я вылезала на трибуну и провозглашала себя “революционеркой”, а на соседней улице шла “Барбарелла”.

Задним числом мне стало ясно, что надо было побольше слушать и поменьше говорить, не гнать во весь опор. Неплохо было бы взять с собой Ванессу в поездки по стране. Было бы лучше и для нее, и для меня – для нас вместе. Надо бы, лучше бы, если бы. Сейчас мне противно вспоминать то время.

Когда мы с моим сыном Троем, к которому я часто обращаюсь за поддержкой в трудных ситуациях, просматривали записи интервью тех лет, мне хотелось воскликнуть: “Ну почему никто не попросил ее заткнуться?” Трой, как всегда разумный и великодушный, сказал: “Знаешь, мам, даосские мудрецы, узнав нечто новое для себя, надолго запираются где-нибудь и сидят в одиночестве, пока не достигнут просветления и не смогут учить. А ты, – он качнул головой и рассмеялся, – ты вышла на трибуну раньше, чем сама усвоила материал. Даже говорила не своим голосом. Ты еще не стала полноценной личностью. Это была не ты”.

Я попробую объясниться, а объяснение – это не извинения. Я потратила немало времени на то, чтобы понять, почему я вела себя так, а не иначе.

Отчасти потому, что такая я есть. Мною движут добрые чувства, но я не рождена для медленной езды. Я моментально схватываю картину и, если появляется какое– то дело, которое задевает меня за живое и кажется мне осмысленным, иду до самого конца, jusqu’au bout. Я искренне верила то в одно, то в другое, часто опираясь только на интуицию и эмоции, а не на трезвый расчет и cобственное “я” или на какую-то идеологию. Как сказал о себе английский сценарист Дэвид Хэйр, “я оказываюсь там, где хочу, раньше, чем успеваю всерьез задуматься о том, как бы туда попасть”.

Потом, время было такое. Я вернулась в Америку, раздираемую невообразимыми распрями. Казалось, всё вокруг вот-вот взорвется и грянет революция. Год назад в Париже я не нашла ничего из ряда вон выходящего в том, что студенты, чернокожие, рабочие и представители других социальных групп, отстаивавшие свои гражданские права, могут и впрямь свергнуть правительство. О последствиях я даже не задумывалась. Мне не приходило в голову, что это может вызвать ответную реакцию и формирование еще более деспотичного государства – во Франции тем дело и кончилось. Никто из известных мне людей уж точно не предложил ясной и более демократической альтернативы тому, что мы имели в США.

Я хотела, чтобы меня воспринимали всерьез, и ошибочно полагала, что чем воинственнее я буду себя вести, тем серьезнее ко мне отнесутся.

Я хотела стать лучше – и чтобы стало лучше. Меня не волновало мнение публики обо мне. Я была слишком погружена в то, что узнала, и изо всех сил старалась разобраться в информации и в текущих драматических событиях. Если бы у меня было более развито самосознание, я больше заботилась бы о своем имидже, думала о том, как мои речи и поступки отражаются на отношении ко мне и на моей карьере, и сумела бы избежать многих проблем. Хорошо это или плохо, вещи такого рода и по сей день меня мало интересуют. Лишь когда мы снимали “На Золотом пруду” и я познакомилась с Кэтрин Хепбёрн, которая всегда заботилась о своем имидже, мне пришлось задуматься о том, до какой степени я пренебрегаю моей собственной репутацией.

Я хотела стать ретранслятором, который стоит на горе, ловит слабый сигнал и распространяет его в большом радиусе. Сейчас, задним числом, дожив до того, что пишу обо всём этом, я не жалею о своем тогдашнем энтузиазме. Прояви я чуть больше осмотрительности, стала бы просто неравнодушным наблюдателем, каких много. Один из персонажей романа Э. М. Форстера “Говардс-Энд” говорит, что истину можно найти лишь в метаниях из одной крайности в другую и что “хотя главная цель – достижение гармонии, любые попытки установить ее в начале пути гарантируют бесплодность поисков истины”.