Подлец злоехидный, он же мне все испаскудил! На бегах услышать комплимент — последнее дело, лучше уж повеситься, а все поставленные деньги спихнуть в городскую канализацию без посреднического содействия касс тотализатора. Проиграю, с полной уверенностью можно сказать, проиграю, последняя надежда — лошади от Дерчика, но раз поедет на них Куявский, ставить будут на него, никакой прибыли.. — А у меня ещё второй есть, — сказала Мария. — Как же я это сотворила?.. Тоже по ошибке: начала с Флориана, и теперь у меня тройка. Что у нас там под номером три?
— Теорбан. Мои поздравления. Куявский сказал Вальдемару, что его не будет, ведь ты сама слышала.
— Ничего я не слышала, я была занята. Возьми вот этот четвёртый и спрячь куда-нибудь, потому что я тут сама в себе разобраться не могу. Метя, ты заткнёшься или нет?!
— Давай, Бальбина!! — радостно захрюкал Метя. Я его не убила, потому что над головой у меня завыла сирена, пистолет выстрелил и возле стартовой машины началась полька-галоп.
Очень долго я не могла понять, почему у лошадей не хотят вырабатывать условный рефлекс, заманивая их в боксы морковкой или сахаром. Ну, можно ещё яблочком или чем-то ароматным, ведь у лошадей замечательный нюх. В конце концов мне рассказали, что на самом деле условный рефлекс используют и делают это именно при помощи вышеназванных продуктов питания, потому что только так удаётся ввести их на тренировках в имитацию стартовых боксов, а потом в настоящие. Однако с того момента, как лошади начинают бегать, они, нервные создания, меняют свои взгляды и машина начинает ассоциироваться у них исключительно с усилиями и работой. Морковка мгновенно забывается. Они все не возражали бы побегать, но только без всякой там дисциплины. Лишь половина лошадей входит в стартовый бокс добровольно и без сопротивления, а остальные выделываются как могут, особенно те, что помоложе. Да и без того стартовая машина какой-никакой, а прогресс, пятнадцать лет назад автоматическая стартовая машина у нас состояла из двух мужиков, один вопил: «н-н-н-но!», а второй щёлкал кнутом. Судьёй на старте тогда был Еремиаш, и он считал чудом, что ему удавалось трогать с места всех этих коняг более или менее одновременно. Это сама скромность гласила его устами, потому как тогда ровнее стартовали, чем сейчас, к тому же он своего рода мировой рекорд установил, и я собственными глазами это видела. До самой смерти не забуду ни я, ни те, кто при этом был и на него смотрел. Шли в дерби двенадцать лошадей, и Еремиаш их пустил так, что по всему ипподрому грянули аплодисменты. Двенадцать коней в одной шеренге, на безукоризненной прямой в одну и ту же долю секунды подняли переднюю ногу и вместе топнули копытами. Чудо случается только раз, это было великое искусство, незабываемое и неповторимое…
— Пошли, — сказал динамик, и вокруг немедленно взорвался гомон толпы.
— Кто потерялся на старте?! Кто остался?!
— Кремень! Ну все, можно его списать…
— Свинья! — завопила Мария. — Ты гляди, что делает!..
— Болек прорывается! Болек прорывается!
— Назад, что ли, этот засранец едет!
— Зачем он так вырвался?! Его же занесёт!..
— Лидирует Троянка, — оповестил динамик, — на втором месте Теорбан, третья Настурция, четвёртая Бальбина…
— Давай, Бальбина!!! — драл глотку Метя. Убийства на скачках должны оправдываться ещё до их совершения. Я непременно бы сделала Мете что-нибудь нехорошее, это точно, если бы меня от него не отгораживала Мария, которая всматривалась в Кремня. Сарновский подтягивался, все ехали уже в куче, Шайка и Героник отпали. Троянка слишком резко взяла поворот, её занесло аж под самую ограду трибун, и она сразу потеряла пару корпусов…
— На четвёртое место переходит Диодор, — с каменным спокойствием вещал динамик. — Троянка сбилась с темпа, на прямую выходят Теорбан, отстаёт Бальбина…
— Давай, тройка! — завопил передо мной Юрек.
— Давай, тройка! — поддержала его Мария, вспомнив, что по ошибке в триплет поставила Теорбана. — Давай, Болек!
— Давай, Бальбина! — упорствовал Метя. Настурция начала опережать Теорбана. Теорбан поддал ходу. Диодор шёл по центральной дорожке, за ним Кремень. На Настурцию с Теорбаном я не ставила, они меня не касались, я о Куявского вообще рук не мараю. Зато я заинтересовалась Кремнём. Он шёл легко, свободно, мог бы одолеть этого Диодора — раз плюнуть; я, конечно, в рыси не понимаю, в конюшнях не росла, но готова была поклясться, что Сарновский изо всех сил лошадь придерживает и только прикидывается, что поехал. Почему, Господи ты Боже мой?! На него же никто не ставил, был бы фукс, ведь фуксом он с удовольствием приходит, болеет только тогда, когда он должен прийти с фаворитом, так в чем же сейчас дело?..
И вдруг я вспомнила те три слова, которые услышала возле весовой. Это Сарновский изумлённо спросил «почему?», а Бялас ответил, что Василь велел. Какой такой Василь, на бегах никого с таким именем я не знаю. Какой-то Василь велел ему придержать в этом заезде?
Болек Куявский ездить умел, Настурции он не сдался и выиграл на голову.
