Делатели прогресса и в Германии XV века, и в России XX ненавидят туземца не как человеческую личность, не как отдельную особь. Как человек, он может вызывать уважение своими личными качествами, быть интересен, приятен. Его ненавидят именно как туземца, представителя «неполноценной» цивилизации.
Его онучи, борода, стрижка «под горшок», вышитая рубашка, сарафан — все это воспринимается, как мундиры вражеской армии. Враг ведь тоже может обладать высокими личностными качествами, вызывать уважение; от этого он не перестает быть смертельным врагом и не ниже пафос борьбы, смертельной схватки, рукопашной во вражеских окопах.
Уже голод в Поволжье в 1921–1922 годах, унесший жизни не менее чем 5 миллионов человек, — способ побеждать в этой войне, губить несчитанное множество врагов.
Рукотворный голод 1932–1933 годов уносит еще 6 миллионов… Отлично! Врагов стало меньше — а ведь русские европейцы со времен Пугачева очень хорошо усвоили, как это опасно — составлять меньшинство.
В 1929–1930 годах насчитывается более 14 000 выступлений крестьян против коллективизации… Противник сопротивляется — а ведь пролетарский писатель Максим Горький уже сказал, что если враг не сдается, его уничтожают.
Можно спорить, сколько именно людей было истреблено: треть населения России или «только» пятая часть, «всего лишь» десять процентов… Главное — разорвалась связь между поколениями, разрушилась преемственность общности русских туземцев, возникшая еще в Средневековье.
Последние московиты исчезли не сразу после Петра, даже не в эпоху Александра I. Вот они, на фотографиях 1930-х годов — выглядывают из теплушек, тянутся унылыми колоннами спецпереселенцев, с упорством стихии пашут и собирают урожай. Те, кому больше других повезло, уже бегут с тачками, ворочают ломами на строительстве очередного «города-сада», сидят за рулями тракторов… Но стоп! Эти, на стройках и за рулями — уже не совсем московиты. Они одновременно последние московиты, туземцы, и первые в своих семьях русские европейцы. И первые советские люди.
Между нами говоря, эти приспособившиеся, уцелевшие — как раз лучшие из русских туземцев, носители самых ценных человеческих качеств.
Люди бежали в города не потому, что долго выбирали между туземной и европейской цивилизацией и пришли к выводу: европейская лучше. Они — вовсе не идейные эмигранты, уходящие из принципа. Из деревень бежали ровно потому, что в деревне вполне реально можно было умереть от голода. Люди прибивались на стройки века ровно потому, что там можно было прокормиться самим и прокормить семьи.
Оставались те, кого никакие катаклизмы не в состоянии были стронуть с места: самые слабые телом, а чаще — душой, самые неуверенные в себе и боящиеся перемен. Каждый выплеск урбанизации — добровольной или насильственной — выбрасывал из деревень людей с самой лучшей генетикой.
Судьба этих европейцев поневоле — судьба эмигрантов первого поколения: зацепиться любой ценой. Когда главное — выжить, прокормиться, уцелеть, вырастить детей.
Конечно, некоторые погибли в новом для них мире русской Европы — и физически, и духовно. Не случайно же кумиром уголовников и деклассированных элементов стал «последний певец деревни», а также певец пьянства, разврата, душевного раздрызга — Сергей Есенин. То есть выбор Есенина — тоже выбор своего рода, и какая-то часть бежавших в города туземцев погибала вполне по-есенински, пополняя собой ряды бродяг и уголовных. Но это были тоже не самые лучшие, в том числе и не самые сильные из раскрестьяненных. Невелика честь — удариться в запой на «московских изогнутых улицах» и в пьяном угаре хныкать про свою любовь к маме (давно променянной на проституток).
Что характерно, большинство вчерашних крестьян — приспособилось.
К тому же проблемы Есенина — для сытых. Он-то, наш «последний певец деревни», зарабатывал на хлеб, не таская тачку.
Тот, кто по 12 часов в день возил тачку с гравием, вколачивал в болотистый грунт сваи, носил на себе камни и кирпичи, не имел времени оплакивать гибель патриархального уклада. Многие из этих людей имели свою квалификацию… Но это была квалификация крестьянская, деревенская, совершенно не нужная в индустриальном труде. Мастер, отлично умевший починить, сделать, нагрузить телегу, таскал мешки со строительным мусором. Прекрасный хозяин, умевший лучше других определить время посева и уборки урожая, отлично лечивший скотину, в лучшем случае штукатурил.
Для этих людей — как для переселенцев XIX века в Америку! — работа на станке была уже верхом счастья, труд шофера — дорогой в поднебесье.
Становясь квалифицированными рабочими, вчерашние крестьяне получали квартиры или строили себе дома в городах, и они ценили это свое положение. А дети многих из них сделали следующий шаг — в интеллигенцию.
Если из деревни бежал молодой парень, на «стройке века» ему порой удавалось получить направление на учебу, сделаться инженером. Тогда он за считанные годы входил в совершенно другой мир. Служба в армии открывала дорогу к производству в офицеры, опять же к образованию.
