Рассказывают о Николае Александровиче и такую историю — трудно сказать, быль или все-таки литературный анекдот.
«Клюев всегда принимал гостей в углу гостиной, где сложены вдоль стены друг на друга бревна — как бы имитация избы. Гостей он сажал на лавки, сам в косоворотке, разливал из самовара, и стаканы под чай и под водку всегда грязные. А тут пришли к нему неожиданно, не договариваясь, — он сидит в кресле, в чистую рубашку одетый, пьет кофе и на французском языке газету читает… Засмущался так, газету спрятал, стал матом ругаться и наскакивать:
— Чаво, — говорит, — чаво хочите? Чаев хочите? Индо чай не доспел, а енти торопыжничають, лезуть!»
И в стихах Клюев позволял себе выражения типа:
И трудно понять, что это: попытка писать на языке туземцев, демонстрация своей приверженности народу или просто обыкновенное литературное хулиганство? Как у Есенина, из стихов которого
Но при всех этих безобразиях новокрестьянское направление — это уже явление, толща; десятки людей, сплоченных общей судьбой и общим литературным направлением. Правда, единственное бессмертное имя, пережившее эпоху, — имя Сергея Есенина. Но кто сказал, что не могли появиться другие?
Новокрестьянские поэты не противопоставляли деревню городу, а народ — интеллигенции. У них вообще тема деревни обозначена довольно робко. Такое впечатление, что русские туземцы уже готовы что-то сказать миру, но не решаются, не умеют… Или просто не знают, что сказать.
Наверное, нужно было время, чтобы новокрестьянские поэты окончательно ассимилировались… Хотя вообще-то нет никаких признаков их готовности и даже способности к ассимиляции. Скорее возможно другое — появление литературного направления, в котором русские туземцы заговорили бы в форме европейских литературных жанров, но начали бы рассказывать о себе и своих проблемах, проявляли бы свое отношение к миру.
Жанр романа не помешал Рабиндранату Тагору остаться индусским писателем народа бенгали, а в 1960-е годы романы стали писать и жители Западной Африки.
Судьба русских туземцев оказалась трагичнее нигерийцев и бенгали — никто так и не признал за ними права сказать о себе. После ареста Клюева кружок этот распался, судьба его членов трагична.
В 1960-е годы появился термин: писатели-деревенщики. Вообще-то о деревне немало писали Лев Николаевич Толстой, Антон Павлович Чехов, Иван Тургенев… Но слишком уж очевидно — они не имеют к этому явлению совершенно никакого отношения.
Деревенщики — это совершенно конкретные имена людей, работавших тоже в очень конкретную эпоху. До Второй мировой войны такое явление не могло бы сформироваться: вряд ли можно было писать о деревне искренне, с сыновними чувствами, и одновременно воспевать «революционные преобразования». Воспевать получалось у М. Шолохова в «Поднятой целине» — но в его книгах не было и не могло быть теплого отношения к крестьянскому быту. Шолохов — советский казак, которого в его родной станице Вешенской звали «барин», — так он отличался от односельчан.
Деревенщики ощущали кровную, утробную связь со старой деревней, с сельским бытом и укладом. Они откровенно противопоставляли его городскому, интеллигентскому, и последовательно считали деревню лучше, благороднее, душевно чище и выше, чем город.
Часть русских европейцев — и дворян, и интеллигентов — тоже считали народ хранителем неких высших ценностей, а крестьян — стихийно добродетельными людьми. Но у писателей-деревенщиков эта идея выражена с предельной обнаженностью, поднимаясь до уровня войны двух разных цивилизаций.
Не всякий народоволец так рьяно доказывал бы, что в горожанине мертвый перетягивает живого, а вот деревенские люди инстинктивно знают некие высшие истины, и потому очень высоконравственны, честны, порядочны, духовно совершенны.
