Город для деревенщиков выступал своего рода коллективным дьяволом, растлителем чистой деревни. Решительно все, шедшее из города — даже медикаменты или орудия труда — казалось им какими-то хитрыми ухищрениями, чтобы разрушить изначальную благодать сельской жизни. Лучше всех выразил эту идею «просвещенный почвенник» Солоухин, которого только по чистому недоразумению можно зачислить в «деревенщики». Но лучше всего сказал именно он, порождение тлетворного европеизма: «Нетрудно заметить, что каждое из благ цивилизации и прогресса существует лишь для того, чтобы „погасить“ какую-нибудь неприятность, цивилизацией же порожденную. Великие блага — пенициллин, валокордин, валидол. Но для того, чтобы они воспринимались как благо, увы, нужна болезнь. Здоровому человеку они не нужны. Точно так же и блага цивилизации».[184]
Такая позиция в 1920–1930-е годы никак не могла быть выражена вслух: одной из главных идей большевиков было как раз превращение России из страны аграрной в индустриальную. И в 1920-е годы наверняка были люди из русских туземцев, которые так думали, — но их слова не дошли (и не могли дойти) до нас.
Если бы деревенщики писали в эти десятилетия — они или лгали бы, или погибли. Но говорить о царившем в деревне «ладе» им бы никто не позволил. А сами они сгинули бы в Нарымских болотах или на Колыме за «идеализацию патриархальщины», «пропаганду чуждых взглядов» и «поддержку кулацких мятежей». В те годы расстреливали и ссылали куда за меньшее.
Деревенщики появились, когда коммунистическая идеология была еще сильна — но уже прошла свой высший пик и начала клониться к упадку. Уже многое разрешалось или молчаливо допускалось, уже стало «можно» хоть в чем-то быть самим собой, не так услужливо изгибаться вместе с линией партии.
Старшие из деревенщиков помнили коллективизацию, были свидетелями кошмара, который творился в стране: массовые депортации, раскулачивание, ревтройки, страшный голод начала тридцатых, бегство народа на стройки «городов-садов». Но они были тогда детьми, они если и хотели, то не могли сказать своего «нет».
Все деревенщики происходят из семей, которые еще в начале XX века относились к числу русских туземцев. В. А. Солоухин может как угодно любить родную деревню, но он духовно принадлежит к русским европейцам… Помимо всего прочего, это и привело его в стан антисоветчиков, полностью не принимающих и личность Ленина[185] и все «социалистические преобразования» 1920–1930-х годов.
Писатели-деревенщики — это два близких поколения, родившиеся между 1920 и 1940 годами. Федор Александрович Абрамов — 1920 года рождения. Виктор Петрович Астафьев — 1924 года. Василий Иванович Белов — 1932 года рождения. Самый молодой из ведущих деревенщиков — Валентин Григорьевич Распутин — 1937 года. Но и этому «юноше» сегодня к семидесяти.
Основные герои деревенщиков — стары, они очень любят вести повествование от имени стариков и непременно вводят стариков в роли хранителей «лада» и всяческого «порядка». Даже Лидия в рассказе В. Белова про деревенскую собачонку Мальку — и то пенсионерка.[186]
Для них очень типичны унылые мотивы конца, обрыва, прекращения бытия, «последних времен». Всегда почему-то получается так, что лучшее уже позади, что что-то очень хорошее прошло, что люди и времена испортились, что чем люди старше — тем они лучше.
Это настроение особенно чувствуется в «Затесях» Астафьева, в «Ладе» Белова, в «Пелагее» Абрамова… Везде. Обстановка конца света, обрыва традиций, гибели обжитого человеческого мира дана в «Прощании с Матерой» В. Распутина.[187]
Автор с огромной художественной силой показывает обжитой, осмысленный человеческий мир, обреченный на гибель потому, что поднимается вода в ложе затопления Иркутской ГЭС. Деревня Матера стоит на острове Ангары, и она должна уйти под воду. Для жителей Матеры это как Всемирный потоп, как воды океана, поглощающие весь мир людей.
Книга великолепная, художественно сильная и умная. Особо это оговорю. Можно соглашаться или не соглашаться с позицией автора, но во всяком случае это — Литература! С большой буквы.
Всю силу таланта Валентин Григорьевич тратит на то, чтобы показать гибель Матеры как окончательную и бесповоротную гибель. Не как перелом, как испытание, как столкновение людей со слепой силой государства и стихии. Саке Комацу в своей книге «Гибель дракона» показал смерть ни много ни мало — всей Японии! Мол, сползает она в океан, обречена… «Извивается, умирая, исполинский дракон» — но у Саке Комацу японцы бегут из Японии. Добровольно бегут, а не погибают вместе с Родиной. Все ужасно, спасутся не все, а спасшиеся прибиваются в чужие страны, от Австралии до Канады… Но у них будет новая жизнь, будет продолжение народа. Часть пафоса книги Саке Комацу — именно в этом.
…И ничего подобного нет у Валентина Распутина! У него получается так, что человеческий мир гибнет, и на смену ему не приходит буквально ничего. Вне Матеры — полный абсурд, бессмыслица, хаос. И лучше, достойнее умереть на Матере, чем уйти в пустой, бессмысленный мир горожан.
