– Ну, ладно, скажу сама. – сразу перебила она его, будто бы не расслышав слов. – Передо мной предстал старый священник с огромным крестом, понимаете?! Вот вы с этим не сталкивались, но все же, как бы поступили в тот момент? Потому что, например, я почувствовала себя неловко: все же человек глубоко религиозный и теперь я должна заняться с ним этим ужасом, впасть в эту похоть, с человеком, который возможно в будущем будет проповедовать о чистой душе моим детям и внукам?! Ох, сложно-то как было мне тогда… – она настолько театрально, тяжело вздохнула, что даже самый заядлый критик крикнул бы: верю! – Деваться, к сожалению, было некуда, так что мне пришлось согласиться на этот грех, хотя… – тут она сделала долгую паузу и неожиданно выкрикнула. – Видит Бог! – я этого не хотела.
Тут уже она привлекла внимание всех находящихся верующих: каждый отвлекся от молитвы, даже сами чтецы, и направил свой взор на нее. Но Серафиму уже было не остановить: она продолжала говорить на высоком тоне и ни капли не смущалась. Батюшка, слушавший ее терпимо все это время, теперь окончательно вернулся и в ясности увидел, насколько эта сцена, развивающаяся перед ним, глупа и кощунственна, поэтому, не медля ни секунды, он сделал тщетную попытку прервать весь этот цирк:
– Извините, женщина, но вы…
– Так что ж вы молчите, люди добрые?! – кричала Серафима во всю мощь, покрывая этой волной голос бедного батюшки. – Куда катится наше верующее общество, вы понимаете?! – она начала переходить в наигранную, но очень правдоподобную истерику. – Господи! – подняла она руки ввысь. – Покажи нам, грешникам, праведную дорогу! Мы точно свернули с правильного пути, так сделай что-то с этим! Все мы преклоняемся перед тобой!..
Серафима упала на колени, продолжая смотреть на исписанный потолок внутри храма. Все смотрели на это страшное, но одновременно и любопытное зрелище – именно по этой причине ее и не выгнали из храма в самом начале этого спектакля. Каждый здесь видел свое: кто-то смотрел исключительно из любопытства, кто-то ей верил, кто-то жалел, но – как говорится – в чужом горе есть всегда что-то приятное… Конечно были и те, которые в этом видели некое послание свыше – одним из таких был сам отец Сергий из-за чего он продолжал наблюдать и только крестился часто, насколько позволяло его здоровье. Но, неужто не нашелся среди всей этой публики хоть один человек, который желал бы всей душой остановить весь этот непрекращающийся акт богохульства? Конечно, нашелся. Этим человеком оказалась та самая старушка, единственная знакомая Серафимы в этом обществе, которая не выдержала, хотя терпела долгое время и заставляла себя быть милосердной по отношению к таким людям, но ее усидчивость подвела: пенсионерка подошла к Серафиме резвым шагом, встало сзади нее и со всей дури ладонью ударила по голове, после чего платочек слетел, а сама Серафима, упав спиной на пол, огненными, сверкающими глазами впилась в старуху, приправив бесовской улыбкой – это старушка явно не восприняла адекватно и страх охватил все ее старое, дряхлое, немощное тело. Она развернулась и выбежала вон из храма, вся в слезах. Серафиме взбрело в голову встать и преследовать эту пожилую женщину дальше, но ее окружила толпа смотрящих и не дала никак пропихнуться мимо них: ну а где это видано выпускать зверя из клетки просто по его воле изъявлению?
Это был последний день, когда ее спокойно принимали в эту церковь, но она, иногда проходя мимо, поддавалась все же искушению и заходила внутрь, чтобы хотя бы погулять по внутреннему дворику, в случае если ей не позволяли зайти в сам храм.
Скука делает с человеком страшные вещи, что можно доказать примером Серафимы – не только рассматривая случай в церкви, но у ею также было совершено множество других глупых поступков. Но не всех людей стоит причислить к такому типажу, например, далеко ходить не надо, сам родной сын Серафимы – Рудольф. В такие ситуации он попадал крайне редко, а если это и происходило, то только из-за нужды и потребности в повседневных, обычных, бытовых вещах – устроить намеренно какую-то историю ради потехи было не про него, чем кардинально он отличался от своей матери. Вообще все знакомые, – коих было немного – когда встречали маму и сына вместе всегда замечали, что он совсем на нее не похож. Сравнить же с отцом было невозможно – как это бывает обычно в неблагополучных семьях…
Рудольф выделялся своей эгоцентричностью; например: если он от кого-то услышит новость о смерти известного человека (даже им почитаемого) либо же об ужасной катастрофе, в которой погибло множество человек – ему будет это совершенно безразлично, только, пожалуй, специально подделает свою реакцию ближе к жалости, но не слишком сильно. Его, казалось, ничего не может задеть и прострация в нем достигло того недосягаемого для среднестатистического человека уровня.
