– Мне сказали, что, возможно, мне стоит записаться на уроки французского.
– Вау, звучит серьезно. И что думаешь делать?
– Еще не решила.
– И я не вижу, чтобы ты прыгала от радости.
– Ага. – Я грызла леденец, пока не раскрошила его.
– А как у тебя с готовкой? – спросил он, потому что, когда я жила в общежитии, я ела в столовой и не беспокоилась об этом.
– Ужасно. В один прекрасный день я помру от голода.
– Ты шутишь, да? – Он забеспокоился.
– Конечно да! Я в порядке, дурачок.
– Ладно. Поговорим завтра. Береги себя.
– Ты тоже, Оливер.
Я повесила трубку и неподвижно просидела на диване, пока не стемнело. Наверное, никогда раньше я не осознавала, насколько мне одиноко. Я посмотрела на телефон и подумала, что это почти ирония судьбы, что я вычеркнула из своей жизни единственного человека, которому доверяла настолько, чтобы делиться с ним такими интимными чувствами. Бросив телефон на приставной столик, я откинулась на подушки и уставилась в потолок, закрыв глаза и сделав глубокий вдох.
Я вернулся к своей рутине. Часами терялся в волнах, а когда приходил домой, уже близился полдень, и я перекусывал всем, что попадалось в холодильнике. В галерее делал что придется, хотя Сэм прилагала все усилия, чтобы занять меня, так как думать о чем-то другом пару часов в день уже было облегчением. В остальное время я лишь мучил себя, думал и слишком много пил.
Однажды утром в субботу мама заявилась без предупреждения – как раз то, что мне было нужно. Я отошел в сторону, чтобы дать ей пройти, и взял из ее рук пакеты с покупками.
– Что все это значит, мам? – простонал я.
– Суп. И фрукты. Овощи. Нормальная еда, Аксель, – сказала она, открывая холодильник и сканируя полки взглядом. – Как давно ты не ел нормально? Ты худеешь. И выглядишь как выживший в кораблекрушении. Иди побрейся, ради всего святого, или я сама это сделаю, а я предупреждаю тебя: у меня не очень хорошая координация, да и терпение, раз уж на то пошло. Что ты там стоишь?
– Мам, я не в настроении, правда.
– Делай что тебе говорят, – пробормотала она.
Я закатил глаза, но повернулся и пошел в ванную. Я достал бритву и, закончив процедуру, стоял несколько секунд, глядя на свое изображение в зеркале и задаваясь вопросами о том, кто я, что осталось от того, кем я считал себя, прежде чем Лея изменилась на моих глазах. И я не имел в виду ничего дурного. Некоторые люди просто приходят к тебе, чтобы все перетряхнуть, открыть ящики, полные страхов, и заставить тебя стать лучше, человечнее, правдивее.
Я услышал пару стуков в дверь.
– Долго ты там торчать собираешься?
Я открыл дверь и угрюмо посмотрел на маму.
– Да блин, мам. Дай мне время.
– Я слишком часто давала тебе время на протяжении многих лет. Это моя вина, что я не заметила, поверь мне, мы все тащим что-то свое. Давай, заканчивай и садись, еда готова.
Я опустился на старый диван и взял миску с супом, которую она протянула мне. Она устроилась в кресле напротив меня, взяла ложку и молча принялась есть.
Я посмотрел на нее и улыбнулся.
– Что тебя так веселит?
– Ничего, – покачал я головой.
– Скажи-ка, или я завтра снова приду.
Это была натуральная угроза.
– Мне забавно думать, что ты, наверное, единственный человек в городе, который покупает этот суп, который на вкус как… ну, я не знаю, какой он на вкус, вот в чем проблема. Что у тебя за одержимость им? Я помню… – Я заметил комок в горле, но заставил себя продолжить: – Помню, как Лея смеялась каждый раз, когда ты делала для нас покупки.
Мама заморгала от эмоций.
– Я должна была понять, как сильно ты ее любишь, но мне было трудно это осознать, потому что это никогда не приходило мне в голову.
– Мне тоже, – засмеялся я.
Я смеялся, потому что, черт возьми, жизнь была иронична. Не так ли? Сходить с ума по человеку, который добивался меня годами и которого я даже не замечал. И закончить на обратной стороне. Влюбленным. Плетущимся за ней. Желая, чтобы она помнила, что я буду здесь, если она когда-нибудь решит вернуться.
– Лея вернется, Аксель, – сказала мама немного неуверенно, наверное, потому что мы с ней впервые говорили о чем-то серьезном, вот так наедине. – Конечно вернется.
Я последовал за ней на кухню и вымыл посуду, которую она мне подала. Я стоял рядом с ней, напряженно ожидая ответа, который был мне нужен и который, в глубине души, она не могла мне дать. Потому что только Лея знала его.
Я никогда не рисовала так много. Или, по крайней мере, не таким образом. Потому что у меня не было того ощущения, как в те дни, когда я запиралась на своем маленьком чердаке в Брисбене и позволяла себе расслабиться до наступления ночи. У меня было другое чувство – более странное, более тяжелое. Держать кисть в руке в какой-то неопределенный момент перестало быть освобождением и превратилось в обязанность. Мне хотелось думать, что это более настоящее, более зрелое состояние, когда происходит что-то подобное, потому что, в конце концов, это работа, что-то серьезное, даже если я не могла избавиться от дискомфорта, который, казалось, с каждым днем все плотнее оседал в углах моей студии.
