— А с тобой случалось когда-нибудь что-то подобное?
Я пытался придать разговору веселый тон, снять напряжение, но Лея посмотрела на меня очень серьезно с поджатыми губами и блестящими от слез глазами.
— Да.
Папа всегда слушал музыку и обожал каждую ноту, каждый припев, каждый аккорд. Я всегда представляла наш дом как четыре волшебных стены, которые хранили внутри мелодии и цвета, эмоции и жизнь. Моя любимая песня в детстве — Yellow Submarine, я могла часами ее петь с родителями, с ног до головы перемазанная краской в мастерской отца или с мамой на диване, таком старом, что ты тонул в нем, когда садился. И эта песня была со мной, пока я росла. Простой ритм, скачущие ноты, непредсказуемый текст о городе, в котором я родилась, о мужчине, который плавал по морям и рассказывал, какая жизнь в подводной лодке.
Через неделю после моего шестнадцатилетия к нам пришел Аксель, долго разговаривал с отцом в гостиной, а затем постучал в дверь моей комнаты. Я злилась на него, потому что была ребенком и моей главной проблемой было то, что он не пришел ко мне на день рождения, потому что уехал с друзьями в Мельбурн на концерт на все выходные. Я встретила его с нахмуренными бровями и положила кисть, испачканную в акварели, в открытый пенал на столе.
— Эй, что с лицом?
— Не понимаю, о чем ты.
Аксель улыбнулся одной стороной рта, от этой улыбки у меня подкашивались ноги. Я ненавидела его за то, что он, сам того не зная, доводил меня до такого состояния и продолжал обращаться со мной как с ребенком. Я чувствовала себя старше рядом с ним, ведь он уже не единожды разбил мне сердце…
— Что это? — Я указала на пакет в его руках.
— Это? — Он весело посмотрел на меня. — Это подарок, который ты не получишь, пока не разгладится эта морщинка…
Он наклонился ко мне, и я перестала дышать, когда он провел большим пальцем по моему лбу. Затем он протянул мне пакет.
— С днем рождения, Лея.
Я так разволновалась, что за секунду забыла про злость. Я разорвала упаковочную бумагу и с нетерпением открыла маленькую коробку. Тонкое и гибкое перо известной марки, за которое он вывалил целое состояние. Аксель знал, что этими перьями я оттачиваю технику.
— Это мне? — У меня дрожал голос.
— Чтобы ты и дальше творила волшебство.
— Аксель… — У меня был ком в горле.
— Я надеюсь, что когда-нибудь ты посвятишь мне картину. Ну знаешь, когда ты станешь известной, твои полотна будут висеть в галереях, и ты уже вряд ли вспомнишь идиота, который пропустил твой день рождения.
У меня помутнело перед глазами, я не видела выражение его лица, но сердце забилось, и я услышала детскую мелодию. Ноты, к которым добавлялся шум моря, сопровождавший первые аккорды, беспорядочно скакали у меня в голове…
Он не догадывался, какие слова застряли у меня в горле, желая вырваться наружу. Они меня сжигали изнутри, расползались в разные стороны.
«Я люблю тебя, Аксель».
Но когда я открыла рот, то только произнесла:
— Мы все живем в желтой подводной лодке.
Аксель нахмурил лоб.
— Ты о песне?
Я покачала головой, не развеивая его смятение.
— Спасибо за перо. Спасибо за все.
С девятого апреля, когда начались школьные каникулы после первой четверти, мы неизбежно стали жить вместе по-настоящему. Лея отказывалась лезть в воду по утрам, но если просыпалась рано, то отправлялась на пляж и сидела на песке с чашкой кофе в руках. Я видел ее издалека, пока с нетерпением ждал следующую волну в предрассветной тишине.
Мы обедали вместе, почти не разговаривая.
А затем принимались за работу. Я освободил ей пространство на своем рабочем столе, и, пока разбирался с заказами, Лея делала уроки или читала, подпирая щеку рукой. Иногда меня отвлекало ее прерывистое дыхание или шевеление ногами под столом, но в целом меня удивляло, насколько мне легко с ней.
— Можно я включу музыку? — однажды спросила она.
— Конечно. Выбирай любую пластинку.
Лея поставила одну из моих любимых, Nirvana.
После первой недели каникул мы выработали четкое расписание. Вечером, пока я продолжал работать, Лея лежала на кровати в своей комнате или рисовала почти закончившимся кусочком угля. Потом она приходила, чтобы помочь мне с ужином, а после него мы сидели на террасе.
В ту ночь к нам зашла кошка.
— Эй, смотри, кто тут!
Я вылез из гамака и погладил ее. Кошка фыркнула.
— Да уж, такой ты мне нравишься: благодарной и милой, — пошутил я.
— Пойду принесу ей еды.
Лея вернулась с консервной банкой тунца и миской воды. Она села на пол, скрестив ноги, в красном свитере в катышках и шортах. И глядя, как она кормит кошку, я подумал… подумал, что кто-нибудь должен нарисовать эту сцену. Кто-то, кто мог бы это сделать. Момент умиротворения, босые ноги, взъерошенные непричесанные светлые волосы, размытое лицо и шум моря вдалеке.
Я отвел от Леи взгляд и глотнул чаю.
— Через два дня начинается Bluesfest. Сходим.
Лея подняла голову и посмотрела на меня сердито.
— Я не пойду. Блэр меня пригласила, а я сказала, что не могу.
