Мила злилась. Миле нравился Макс... При чём тут Макс? Нравился – не нравился... Вообще ни при чём! Дело не в нём, дело вообще, может быть... в Линькове! Да, в Линькове. Ведь можно пойти и одарить этих самых Линьковых – самой. Самостоятельно. Раз – и всё! Не проще ли? Чем ставить «двойки» чужой благотворительности – не проще? Стучишься (у Линьковых звонка уж точно нет); открывает держащаяся за стены Линькова; протягиваешь ей аккуратную стопку ношенных, но ещё вполне себе ничего вещичек (да и почему ношенных? да и нет у нас ношенных! но есть деньги, т.е. – новых!) и, немного стесняясь, говоришь: «это – вам!»; «а это, ссука, – тебе!» – выкручивает дулю Линькова, как будто ты просишь, а не даёшь, «пшла отсюда, тварь патлатая!»; и ты уходишь, потому что – а что делать?
Нет, если Мила и злилась, то... не сильно. И вообще – нет, не проще. Нет.
...Умываясь холодной водой и всхлипывая, Мила представляла огромное объявление – этак с альбом, этак с ватман: «АКЦИЯ! АКЦИЯ! АКЦИЯ! Зачистка территории от вредной Шемякиной!». И мамино фото. Цветное.
13. Цветное
Полдвенадцатого, а мама не пришла. Никогда она вот так, до ночи, не уходила.
Мила звонила Тане – «абонент недоступен». Этот абонент никогда и не был доступен, подумалось Миле. Таня ведь никогда к ним и не приезжала – ни к маме, ни к ней. Она приезжала к бабушке. Продолжала непродолжаемое, убеждала неубеждаемое – вообще занималась какой-то унылой фантастикой, от которой давно устала. И больше не могла и не хотела продолжать...
Позвонила Декаденту – «что бы посоветовал... не знаю, не сталкивался... ну... сутки, я думаю, можно ждать спокойно...».
Это Декадент названивал маме, будоража бабушку. Он был диджеем на местной станции, которую никто не слушал. Станция относилась к этой непопулярности со здоровым юмором. «Вы нас не слушаете? Прекрасно!», «Вы нас не слушаете? И ладно!», «Вы нас не слушаете? Да вы что?!» – выдавалось в эфир каждые полчаса. Это было что-то вроде слогана. Что-то вроде конкурса выиграла у них мама. Победила, а приз не забрала, вот Декадент и звонил. К тому же оказалось, что он хронический меланхолик, обожающий помеланхолить вслух. Мама изнывала, но слушала, пытаясь время от времени развеселить или хотя бы развеселиться.
– Пшеницына, 87! – хохотала она. И дальше: – Ну как «что»? Пшеницына, 44 – это ещё как-то, ладно, пусть, симпатично. Но Пшеницына, 87! Высокомерно. Глупо!
