— Что я вам, пескарь, чтоб меня ловить? Вам надо, вы и приносите на подпись. Поймать не могут… Зады от стульев оторвите да перерыв в чайной церемонии устройте. Вот и будут все документы в порядке! — рявкнул я и выскочил на свободу.
В мозгу тут же включилась радиоволна с морзянкой. Я сел в машину и набрал Мишкин номер.
— Привет.
— Ну привет, я на заседании, что там у тебя?
— Так, поговорить хотел.
— Ну давай выйду, говори.
— Слушай, Мишка, у нас тут дурдом. Всех, как баранов, по автобусам грузят и в Москву на Манежную в воскресенье отправляют. Говорят, вы там на политсовете постановили…
— Ну постановили, ты бы у жены проконсультировался для начала. Она активно «за» выступала, если мне память не изменяет.
— Мишка, а как же перхоть, как же Петр Яковлевич, как же жить-то после этого?
— У тебя там что, мозги размякли? При чем здесь Петр Яковлевич? Да и я тоже при чем? Вас там что, прикладами в автобусы загоняют или курок у виска держат? Ты вообще о чем сейчас? Или тебе автобус не нравится? Может, ты на «туареге» привык?
— Мишка, ты же прекрасно понимаешь о чем! Себе-то не ври!
— И тебе того же желаю! А если совет хочешь, то я на «туареге» ехать не советую. Машину поцарапаешь. Пробки кругом. Привет жене.
В телефоне противно запищало. Три коротких гудка, три длинных, три коротких. Я выдохнул, позвонил в деканат и приказал сделать объявление на втором и четвертом курсах об организованном и обязательном для всех выезде в столицу нашей родины. Третий курс велел не трогать. Потом, впервые за двадцать лет, отменил занятия и поехал на дачу. Там я нашел мангал, насыпал в него уголь, полил жидкостью для розжига и долго смотрел на желтые языки бесстрастного пламени. Вечерело. На соседней сосне сидел дятел в красной кардинальской шапочке и отчаянно долбил носом, пытаясь, видимо, отыскать заснувшую букашку и добыть пропитание. Вот так же и мы ради пропитания готовы долбить всех и вся. Я со злостью достал из бумажника красные корочки депутатского помощника, долго с наслаждением разрывал крепкий переплет и, наконец, бросил в огонь. Он не сразу распробовал угощение, он долго лизал мою фотографию, скорябывал золотую краску с двуглавой птицы, плавил ламинирующую пленку. Наконец он решился и жадно накинулся на добычу. С противным треском и возмущенным шелестом моя номенклатурная составляющая исчезла в огне. Дятел неутомимо выстукивал три коротких удара, три длинных, три коротких.
— Данил дома?
— Нет, звонил, сказал, придет в двенадцать. Петра Налича в «Еверджазе» слушает.
Ольга что-то готовила. По квартире разливался бодрящий запах кардамона, смешанный со сладким удушающим привкусом Ольгиных духов. Я поморщился. Почему-то последнее время роскошные «Живанши», которыми жена пользовалась последние лет десять, стали меня раздражать. Я даже подарил ей «Шанель» на Восьмое марта в надежде, что она сменит тему. Но Ольгу намеками на возьмешь. Я проследовал в ванную. Переоделся. Взял ведро, обстоятельно вымыл ванну и свою обувь, протер пол в прихожей. Начистил до блеска ботинки и удалился в кабинет. На полках успокаивающе поблескивали выцветшей золотой вязью тома Брокгауза и Эфрона, скромно строились в ряды труды философов и историков, призывно улыбались благополучные портреты на мягких обложках новых английских книг, купленных Ольгой в «Вотерстоунз» на Пикадилли. Я взял Джулиана Барнса, прошлогоднего нобелевского лауреата, — книжка называлась «The Sense of Ending» — «Ощущение конца», — открыл наугад и прочитал: «Что я знаю о жизни, я, проживший ее с такой осторожностью? Не проигрывая, но и не выигрывая, просто позволяя жизни случаться? С великими амбициями, неосуществимость которых я слишком быстро признал? Я, всегда плативший по счетам и приятный для окружающих? Я, для кого слова экстаз и отчаяние давно стали лишь словами? Я, избегавший всякой боли и называвший трусость талантом выживания?»[5] Книжка выпала из рук. Ольга стояла рядом и смотрела на меня профессиональным взглядом психиатра.
— Ужинать будешь? Я тебе баранину приготовила, как ты любишь, с кардамоном.
Есть не хотелось, но, «приятный для окружающих», я понимал, что Ольга, простояв на кухне не меньше часа, будет задета, если сказать правду. Я поднялся, обнял жену и привычно ткнулся носом в подтянутую щеку. Ароматная вонь пробила заложенный нос, я отчаянно чихнул.
— Будь здоров.
Ольга заботливо, как ребенку, вытерла всегда готовой салфеткой мой хлюпающий нос и, словно воспитательница в детском саду, взяла за руку и повела за стол. Я не сопротивлялся. Что уж теперь. Я взял вилку в левую руку, нож в правую, постелил на колени салфетку, убрал локти со стола и спросил:
— Оля, зачем ты это делаешь? Зачем мы все делаем это? Что это, массовый психоз, трусость, эпидемия Альцгеймера?
