Его родитель, скрипач знаменитого оркестра знаменитой филармонии Иван Сергеевич Добряков, а впоследствии Джон Добрякофф в другом оркестре и другой концертной организации, мечтал о лаврах отца Моцарта, но вскоре испытал глубокое разочарование. Сын не то чтобы не имел слуха или был туп. Он был категорически неартистичен и катастрофически несговорчив. Жили они не богато и не бедно, отдельная «двушка», не коммуналка, на Гороховой, иногда гастроли, и тогда в квартире появлялась новая мебель, телевизор, даже магнитофон «Sony» — предмет зависти всего класса. Все было бы ничего, если бы не эта проклятая скрипка. Маман, Александрина Давыдовна, преподавала в музыкальном лицее, куда, естественно, заперли и Сашку, видимо для того, чтобы каждый день ездить по ушам этим проклятым смычком, проколупывая в мозгах дырку, в которую, как кипяток, вливали всех этих Паганини, Брамсов и Гайднов, приговаривая: «Ничего из тебя не выйдет».
«Где же логика? — спрашивал отупевший от гармонии Сашка. — Если из меня все равно ничего не выйдет, зачем мучиться?» Вопросы зависали в воздухе, как капли осеннего дождя, который не проливается на землю, а пропитывает все вокруг, и вдруг ты уже не понимаешь, где дом, а где отражение, где река, а где мост, где ботинки, а где лужа. Маман поставленным голосом доходчиво объясняла, что он обязан соответствовать своей фамилии и не подрывать ее авторитет, а также репутацию отца.
Однажды, когда город окончательно размяк, как хлеб в киселе, отец вышел из дома с потрепанным гастрольным чемоданчиком и футляром, надежно прикрывающим уникальную скрипку, единственное приданое Александрины Давыдовны, и превратился в отражение, в неясный скрипучий голос на другом конце телефонного кабеля, соединяющего континенты. Спина Маман стала еще прямее, голос еще увереннее, а объяснения еще непонятнее. Сашка не мог взять в толк, как можно было уехать на другой конец света, бросить его и мать от большой к ним любви?
«Где же логика? — рассуждал озверевший от трех часов в очереди за колбасой неудавшийся скрипач. — Если любит, стоял бы сам за продуктами!» Муки Сашки усугубляли внезапно нахлынувшие пубертат и капитализм. И то и другое противоречило здравому смыслу и было под стать охватившей всех подружек Маман эпидемии слабоумия с заряженной магами водой, телегипнозом и снятием порчи.
Алекс уже не искал логику в компоте из пустых обещаний и смешных иллюзий, который в небогатом меню из двух блюд называется «жизнь». Однако второе блюдо было еще менее привлекательным, и Алекс после школы, задвинув консерваторию, поступил на матфак, закончил аспирантуру по кафедре логики и теории систем и был направлен в «Холодильник» — Институт низкотемпературных технологий на улице Ломоносова. Законсервированный и гармоничный, жил он себе и не тужил особенно ни о чем, кроме категорической нехватки двух вещей — любви и денег.
Женщин Александр Иванович не понимал. Неадекватность их реакций предлагаемым обстоятельствам препятствовала устойчивой коммуникации, а уж тем более женитьбе. Впрочем, еще в тот хлюпающий затихающими шагами отца вечер он понял, что не станет так рисковать. Завести ребенка и бросить? Где же логика? А если жизнь с чужой теткой станет адом? Единственная женщина, которой прощалась невыносимая легкость ее бытия, — Маман.
Будучи Сашкой, он мечтал накопить много денег, чтобы купить ей заграничные духи и блестящие сапоги на шпильке, Алексом — стиральную машину-автомат и путевку в Италию. Став Александром Ивановичем, он перестал мечтать, но продолжал копить деньги. Так, со времен Сашки и до сегодняшнего скучного дня, он накопил ровно один миллион рублей, исполнив мечту свою и товарища Бендера.
Александр Иванович медленно продвигался от «Холодильника» к месту приработка — элитной гимназии на Морской улице. Замороженные слезы ангелов мелкой крупой бились в лицо и застревали в еще густой шевелюре, импозантно тронутой инеем времени. На углу Ломоносова и Фонтанки, возле огромного парадного подъезда Центробанка, он встретился взглядом с бронзовым Александром II. Тот укоризненно покачал головой, видимо не одобряя упаднического настроения тезки. Или это дрожал зыбкий осенний туман? С макушки императора взмыл грязно-белый голубь.
«Может, школу бросить? Нет, мать в Италию свозить, а потом школу бросить. Одна поездка — и нет миллиона. А вдруг штат сократят?..»
Ноги привычно мерили получасовой маршрут, который различался лишь мостами. Хорошему настроению полагался Лештуков мост с перспективой на Суворинский театр (БДТ) и чудесным видом на соседний Чернышев (мост Ломоносова), нейтральному — прямой путь к бюсту основателя Российской академии наук по одноименному мосту. Сегодня маршрут был проложен через Семеновский — на оси Гороховой улицы, что соответствовало самому дурному расположению духа.
— Александр! — Звонок Маман ничего хорошего не предвещал. — Ты опять забыл зонтик! Зайди домой и возьми зонт и бутерброды!
— У меня урок.
