Будимир ожидал писателя во дворе, чтобы вместе отправиться в излюбленный ресторан «Капернаум», но вместо писателя появилась сияющая тьмой Феодора и прямиком направилась к скамейке, где прогуливался грозный петух. Не глядя на презренную птицу, кошка грациозно продвигалась вдоль скамьи в сторону подвала, явно занятая своими недобрыми мыслями. Наш воин, на беду, впал в философское расположение духа и как раз обдумывал увиденную на газетной будке новость про кризис искусств. Тут-то все и случилось. Черная молния взвилась над еще пахнущей свежей краской скамейкой во дворе образцового доходного дома, и острые дьявольские когти хищно устремились к нежной шее философа. Писатель Ремизов, страдающий творческой горячкой, как раз вышел из злополучного подъезда и некультурно заорал на все три проходных двора, так что крик его пронесся от Троицкой улицы до свинцово-холодной Фонтанки и затерялся где-то между Чернышевым и Лештуковым мостами. От неожиданности траектория полета молнии пошатнулась, и очнувшийся Будимир взмыл в тяжелый от влаги эфир. Кошка Феодора униженно и молчаливо удалилась в подвал. Голубь норовил клюнуть то в бровь, то в глаз.
— Чистый черт! — воскликнул едва отдышавшийся писатель Ремизов. — Чуть птицу жизни не лишил!
— Что наша жизнь? Тысяча съеденных котлет… — пробормотал писатель Куприн, закрывая дверь. Пальто его было распахнуто, а на голове красовалась серебристая тюбетейка с голубыми, как на Троицком соборе, звездами. — Давай твой роман!
— Нет, пойду переписывать! Прав ты, брат, ерунда все это, писанина. — Творческая горячка усилилась и требовала немедленного излития на бумагу.
— Ну, как знаешь.
Писатель Куприн отправился в ресторан.
Никем не замеченный, Чистый черт вылез из подвала, потер копыто и побежал в ту же сторону.
Писатель Ремизов пришел домой и первым делом выстрочил сказку под названием «Ангел-хранитель», имея в виду, как удалось ему, точно ангелу, тварь Божию спасти. Писал он так:
«— Помнишь ты или не помнишь, — сказал ангел безугрознице Лейле, — а когда родилась ты, Бог прорубил вон то оконце на небе: через это оконце всякий час я слежу за тобой. А когда ты умрешь, звезда упадет.
— А когда конец света?
— Когда перестанет петь петух Будимир».
На Владимирском, 7 собиралась пестрая публика. Как с прошпекта зайдешь, так тут же, не снимая уличного платья, выпивали по маленькой приказчики и разночинцы, торопливо обменивались городскими сплетнями да и уходили, закусывая только пирожком от заведения (рюмка водки с пирожком стоила три копейки). Люди же посолиднее проходили во вторую залу, где рассаживались за огромным длинным столом, обстоятельно пили, реже ели, а более всего беседовали.
Ресторатор Давыдов публику свою любил, хоть и приносила она больше хлопот, чем денег. Газетчики, художники, литераторы, книготорговцы собирались здесь не так ради холодца, которым славилась «Давыдка», как ради красного словца.
В тот вечер в «Капернауме» было скучно. Публицист Валдазов (псевдоним — Влад. Азов) писал очередной фельетон для «Ведомостей» по заказу Третьего отделения, обеспокоенного беспробудным пьянством:
«Потребление вина возросло в России за последние полгода до колоссальной цифры — четыре миллиона ведер! Раньше иностранцы представляли себе Россию страной белых медведей, а скоро она им будет казаться страной белых слонов».
— Константин! — Валдазов отчаянно закрутил длинной шеей, так, что показалось, что взъерошенная голова, точно пробка, выкрутится из горлышка бутылеобразного туловища. — Ну где же карикатура? Мне без нее гонорар не заплатят, никак без карикатуры не выйдет!
— Да готова уже. С вас, Валдазар, бутылка и холодец! — успокаивающе ответил аристократического вида господин с ярким шарфом вместо галстука.
Валдазов кликнул бармена Жеку, и тот вмиг устроил и выпивку, и закусон.
Художник Сомов налил стакан и отставил на край стола, потом бросил рисунок и уткнулся в книжку.
— Красота, Константин Андреич, чистая, незамутимая красота! — Сам Бог мне вас с Таврической послал!
— Может, Бог, — хохотнул популярный иллюстратор, — а может, и черт. С чертями-то мне чаще видеться случалось.
Черт, сидевший на ободранном кресле у дальнего окна, хитро улыбнулся.
Мелкий коммерсант Чесноковский ел пельмени. Кроме пельменей, он любил только поэзию. Любовь эта была безответной, но Чесноков («-ский» он добавил к фамилии для пущей выразительности) не сдавался. Он сочинял аллегорическую поэму про девушку и черта и потому встрепенулся и продекламировал:
