Тело охранника даже на долю секунды оторвалось от стула, приподняло и слегка потрясло тщедушного Добрякова. Падать он перестал, а как только хватка ослабла, рванул на территорию, в седьмой корпус, как велела справочная. Запутанная территория разросшегося за три столетия творения Джакомо Кваренги кружила и путала Добрякова. Ветер жалобно высвистывал на старой флейте городских труб «Танец теней» Кристофа Виллибальда Глюка. Он вдруг вспомнил, как играл этот танец из оперы «Орфей и Эвридика», больше известный под банальным названием «Мелодия», на Всесоюзном конкурсе юных исполнителей. Мать и отец сидели во втором ряду Отец все время шевелил желваками и пальцами левой руки, а Маман сидела неподвижно с каменным лицом, по которому беспрерывно катились слезы. Их было отлично видно со сцены, потому что глаза у нее были накрашены, и от слез оставались черные полоски. Ему хотелось побыстрее закончить и вытереть полоски. В конце концов он сбился с ритма и чуть не провалил выступление. До сих пор у Маман хранится малая серебряная медаль с того конкурса. Да! Он возьмет в руки отцовскую скрипку, сыграет Маман эту «Мелодию», и все пройдет! Все забудется! Все станет как прежде! Александр Иванович бесстрашно подошел к медсестре и спросил, где ему найти пациентку Добрякову.
— Читать умеете? Вон списки на стойке выложены.
Списки уже были в чьих-то жадных руках. Наконец потрепанные листы оказались у него, и там, между Доброхотовым и Добчинским, была обнаружена Добрякова А. Д., номер палаты перечеркнут. Улучив момент между телефонными разговорами, Александр Иванович подобострастно попросил строгую медсестру объяснить ему, в какой-же палате искать упомянутую пациентку. Девушка нехотя взглянула в список, потом на него, потом взялась за трубку, но передумала и, приказав ожидать, удалилась.
В приемном покое было много людей. Видимо, у Сашки уже отъехала крыша, потому что среди этого водоворота он, как ему показалось, заметил и Марию Николаевну, и Вадьку Четвертакова, и даже Джинсовую леди…
Александр Иванович прикрыл глаза. В голове была странная тишина, как перед концертом, когда оркестр ждет первого взмаха дирижерской палочки.
— Господин Добряков? Александрина Давыдовна ваша родственница?
«Маман», — чуть не ляпнул Сашка, но в последний момент смог спрятать «н», получилось на французский манер:
— Мамá.
— Вы присядьте. — Доктор был молодой, очень молодой. В смешном колпаке. Похож на помощника повара из сериала… — Мне очень жаль, но у вашей матери был обширный инсульт. В таких случаях медицина пока бессильна.
— Что значит «бессильна»? У меня есть деньги! Вот! — Александр Иванович суетливо стал вытаскивать помявшиеся и утратившие былой лоск купюры из кармана. — Я заплачу. Вы только…
— Успокойтесь, уберите деньги. Александрина Давыдовна умерла час назад.
Сашка продолжал рыться в карманах. Доктор поправил колпак и протянул ему какой-то предмет.
— Вот, возьмите. Она почти не могла говорить, когда ее привезли к нам, но была в сознании. Я обещал, что передам вам скрипку. Там письмо. Она хотела, чтобы вы его непременно прочитали. У меня мало времени. Но я обещал. — В голосе доктора появилось какое-то детское упрямство. — По правилам, я должен был сдать все на хранение, но раз обещал…
Только тут Сашка заметил потрепанный коричневый футляр в руках доктора. Он взял его, открыл и вытащил сложенный вдвое лист бумаги. Доктор стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу.
— Спасибо, доктор, я прочту.
— Нет, я обещал, что вы прочитаете при мне.
Александр Иванович развернул хрустящую фирменную бумагу, достал из кармана очки и прочел: «Оценочный сертификат аукционного дома Сотбис (Sotheby’s)».
Александр Иванович удивленно поднял глаза. Доктор стоял, как скала.
Он продолжил чтение:
