(Звук, примерно, как насос работает. Или нет. Если уши руками зажать и со звуком воздух дуть через рот. Или вот еще, в бассейне, когда под водой плывешь и установка аэрирования включается. Плюсом — металлический призвук, как от колокола послезвучье. А ритм — как сердце работает или дышит кто тяжело.
Стены уходят вверх узким колодцем, но куда — не видать. Даже не прямо вверх, а как-то ломаясь и наезжая друг на друга. Плоскости все время меняются, пересекаются. Проходят друг через друга, как в компьютерной графике. Цвет у стен то ли совсем белый, то ли его нет вообще.
Поднимают меня, как на лифте, с уровня на уровень, в горизонтальном положении. Ну, то есть я знаю, что это я, но себя не вижу и не ощущаю. Ни хера, в буквальном смысле слова, не ощущаю, кроме одного: что-то из меня этим гигантским насосом выкачивают. Боль, нет, не боль, нечто единственно ощутимое, курочит мне нутро, тянет вниз, а я, на лифте этом долбаном, наверх. Стены форматируются в новые инсталляции, все белее и белее, свет все ярче и ярче. Искусственный такой и мерзкий. А я — без вариантов, нет меня уже. Только все кишки дрянь эта сожрала и высасывает по капле последнее. Потом совсем нестерпимо стало, и звук этот все громче, и темп быстрее. Как машинка швейная у матери или поезд на полном ходу. Теперь зал огромный, как цех на каком-нибудь модном инновационном предприятии, в Сколково к примеру. Конвейер длинный ездит змеей, а вдоль конвейера фигуры в белом и без лиц.
Тишина тут такая. Нет, тишина — это когда все звуки затихают. Тут, как под водой на одиннадцати метрах. Нет звуков вовсе. И запахов нет тоже. Никаких.
Я на конвейере. Чую, щас паковать будут. Доезжаю до первой станции, там электронное табло — мышечная масса 54,4. Я в одну сторону еду — упаковочка с массой моей в другую.
