— Что-то долгонько мы рассаживаемся. Сдается мне, ждем кого-то. Хотите конфетку, Эмилия Николаевна?
— Да. С удовольствием. Боже, это опять Пироговых нет! Вот ведь семейка. Чуть нас с рейса из-за них не сняли. Ваське кто-то из новых друзей подарил зеленый берет на память, с надписью «Иквот а-Барзель». Есть тут такая бригада бронетанковая, может, слышали? Всю дорогу всех доставал, берет этот уморительно так демонстрировал да приговаривал: «И вот оборзел» — и руками разводил. Весь автобус со смеху умирал, а службе охраны в аэропорту надпись не понравилась. Забрали у Васьки берет. Потом у папаши его в багаже сувенирный «узи» отыскали, а мамочка, супермодель наша, грязью с Мертвого моря запаслась. Оказывается, у этой грязи состав почти как взрывчатка. В общем, семейку террористов пока обезвредили, у меня чуть второй инфаркт не случился. А, вот и они — еле сумки из дьюти-фри волокут. Главное, успели! Смотрите, Борис Израилевич, Васька Пирогов сейчас Сашку Нелюбина с вашего места сгонять будет. Он тоже с Одинцовым и Митрюковым в друзьях. Корнеты. Сиди, сиди, Нелюбин. «Поздно приходящим — кости». А ты, Пирогов, возвращайся в лоно семьи. О, сумка нашлась! Огромное спасибо! Маша, вот твоя авоська, растеряша. Минуточку, девушка, я только сумку в полку багажную положу.
— Эмилия Николаевна, голубушка, уже успокойтесь, пожалуйста. Присядьте. Расслабьтесь. Со мной побеседуйте, а то за две недели двух минут для меня не нашлось. Как раз про дела вашего театра и нашего фонда поговорим.
— Да, да. Конечно. Вы уж меня извините, Борис Израилевич. Я очень вашу поддержку ценю. Русский фонд такое важное дело делает! Мы с театром в девяностые только благодаря вам выжили. И сейчас вон какой конкурс помогли организовать. Со всего мира дети собрались. И из Америки приехали, и из Германии. Меня больше всего японцы поразили со своим театром кабуки. Это просто поразительно — какая пластика! Федор, куда? Какой туалет, что у тебя, медвежья болезнь случилась? Зачем ты все финики враз съел? Ты же их в подарок вез. Девушка, простите нас, бога ради. Он быстро.
— Милочка, можно, я вас, как прежде, по имени называть буду? Вы только не волнуйтесь так. Все же на месте. Уже домой летим. Присядьте, дорогая, отдохните, на вас же лица нет.
— Да, пожалуй. Никак расслабляться не научусь. Меня Оленька ругает все время, дочка старшая. Она у нас доктор. Младшая, Маруся, — учитель, в мою породу. Мама всю жизнь в школе проработала. А я чужих детей музыке и танцам учу, а своих не выучила. Даже школу музыкальную не закончили. Вот внучка, Верочка, у меня занимается, с нами летит. Уже знакомы? Да, королевой была. Ну уж, «необыкновенная»… Данные, может, и неплохие, но не для профессионального балета. Нет, как же я все-таки вам благодарна за этот чудесный праздник, просто нет слов!
— Нет слов — и не надо. Помолчим. Послушаем стюардессу нашу. Про безопасность и все такое. Вот и полетели. Какой хороший пилот, моментальненько скорость набрал! И самолет хороший. Я «Трансаэро» очень уважаю. Хотя обычно в Израиль «Эль-Алем» летаю. Но сейчас так рад, что с вами вместе, да еще и рядом сесть довелось.
— Боже, что за несчастье! Снова турбулентность. Как же этот Израиль далеко. Ненавижу летать. Так сердце давит… Всю жизнь мучаюсь с двумя вещами — с самолетами и еврейским вопросом. Причем удивительно, никаких даже мало-мальски еврейских корней в моей родословной и никакого отношения к авиации. Когда я родилась, отца забрали в армию и отправили в авиационную школу, но потом списали в инженерные войска по профнепригодности. Высоты боялся. А я в результате с ним уже только после войны встретилась. Потом этот процесс самолетный. Всю душу раскурочил, жизнь наизнанку вывернул. И надо же было так вляпаться, второй раз замуж выйти — и снова за самолет. Помните, у Маяковского «Товарищу Нетте — пароходу и человеку»? Так вот, Костя мой по аналогии — человек и самолет. Авиаконструктор. Слава богу, не летал. Только чертил в институте военном. Но самолет всегда у нас был на первом месте, а мы с девчонками — как получится.
— Не переживайте, Милочка, все нормально будет. Мы же над морем летим, здесь всегда турбулентность.
— Да я и не переживаю. Поздно уже переживать. Отпереживала свое. Только вот сердце что-то болит.
Вы не поверите, сколько слез из-за самолетов этих пролила. Я, может, вам отдыхать мешаю, Борис Израилевич? Простите, это у меня уже возрастные изменения, наверное. Словесный понос от волнения, как у Федьки Митрюкова.
— Ну что вы, что вы! Я как раз люблю побеседовать в спокойной обстановке. И где ж ее взять? Кругом бедлам. Все бегут, не знают куда. Вот только и осталось, что самолет. Вы, Милочка, продолжайте. Какое же имя у вас чудесное.
