– Чувак, ш-ш-ш, – сказал швейцар. – Это маленький город.
– Может, мне переехать сюда? – спросил я серьезно.
– Для вас тут может быть слишком тихо, – ответил он и пошел прочь.
Стены моего номера были оклеены обоями в цветочек, а на прикроватном столике лежала книга Ф. Скотта Фицджеральда «Ночь нежна». Я лег и попытался читать, но строки прыгали перед глазами. От чтения пришлось отказаться. Порошок, пиво и текила бушевали в моем теле, словно разъяренная рыба, поэтому в течение нескольких часов я ворочался без сна.
К восьми утра алкоголь и наркотики покинули мой организм, и мне стало плохо. Бледный свет, пробивавшийся сквозь занавески, вызывал тошноту. Грубые простыни ощущались как жесткая бумага. Я не мог ни уснуть, ни даже устроиться поудобнее, поэтому надел свой старый черный костюм, пропахший после вчерашнего вечера пивом и чужими сигаретами, и пошел на вокзал.
Я страдал от похмелья тысячи и тысячи раз. В старших классах и колледже оно было несущественным – словно мягкий калифорнийский прибрежный туман, который рассеивается к полудню. В конце 1990-х и начале 2000-х годов похмелье казалось очаровательным и даже «литературным», чем-то связанным с героями-алкоголиками вроде Чарльза Буковски и Джона Чивера[229]. Но теперь я чувствовал, что отравляю свою ДНК. Теперь похмелье казалось неправильным. Причем слово «неправильное» следовало писать не строчными буквами, как оценивающее превышение скорости на несколько миль в час, а прописными – «НЕПРАВИЛЬНОЕ», – словно оно относилось к кормлению младенца бензином.
На вокзале я купил две бутылки воды и сел на поезд «Amtrak» до Пенсильванского вокзала. Первая поездка вышла спокойной и приятной, а теперь я страдал от похмелья, был одет в костюм гробовщика, прижимался всем телом к стене без окон и старался держаться как можно дальше от света. Я попытался отвлечься, читая газету, но не мог разобрать ни слова.
Я пил большую часть своих последних 33 лет – с тех пор, как мне исполнилось 10 лет в 1975 году.
Я был болен, я так устал. Опять. Я был болен, устал и страдал от похмелья большую часть прошедшей недели.
И предыдущей недели.
И месяца.
И года.
И многих лет.
Это был неумолимый, повторяющийся путь повреждений и тошноты, и я оказывался в таком положении всякий раз, когда пил. Я сбился со счета, считая попытки сократить потребление алкоголя, но каждый раз, когда пытался пить как нормальный человек, все заканчивалось тем же, чем и сейчас: я был болен, разрушен и хотел умереть.
Неделей раньше я пытался покончить с собой, завязав перед сном на голове полиэтиленовый пакет. Но, должно быть, мне помешали атавистические механизмы выживания. Я не помнил, как сорвал пакет с головы. Когда проснулся, он лежал рядом с подушкой.
Несмотря ни на что, я не хотел бросать пить и поэтому вспоминал те моменты в жизни, когда мог пить умеренно; искал доказательства, которые мог бы предъявить кому бы то ни было в пользу того, что я не алкоголик. И вспомнил: однажды в 1986 году я был на рождественской вечеринке и выпил там всего два бокала шампанского.
Я пил большую часть своих последних 33 лет – с тех пор, как мне исполнилось 10 лет в 1975 году. И мог вспомнить только один случай, когда смог употребить спиртное как нормальный человек.
Я не мог читать, поэтому достал CD-плеер и снова включил песню «Wait for Me». Вокал для демоверсии я записал сам, но понимал, что рано или поздно придется нанять для записи настоящего вокалиста[230].
Песня закончилась, и я тихо заплакал.
Поезд въехал в Нью-Йорк, и я, спотыкаясь, пробрался сквозь флуоресцентный ужас Пенсильванского вокзала. Выйдя на улицу, увидел, что день был прекрасен: на небе ни облачка, октябрьский воздух теплый и чистый.
На такси я доехал до своей квартиры, бросил сумку и пошел в единственный известный мне зал, в котором проводились собрания АА. Он находился в здании, стоящем на пересечении Первой авеню и Первой улицы.
В прошлом году я несколько раз был на этих собраниях, но каждый раз убеждался, что на самом деле не страдаю алкогольной зависимостью. Те, кого я видел в зале, были сломлены. Они не могли управлять своей жизнью. Именно такие люди нуждались в странном и старом культе Билла Уилсона[232].
