– Еще как может. Сегодня утром я зашел к нему в управление. Таннер отозвал меня в сторону и сказал, что он и другие шишки намерены покончить с утечками информации. Таннер, мать его, велел мне держать язык за зубами. Можно подумать, я когда-нибудь трепался! Но он сказал еще кое-что – и вот это-то показалось мне полным бредом. Дело в том, что мне теперь нельзя сообщать никому из вашего офиса – проще говоря, вам – информацию по последним убийствам.
– Что?
Марино точно не слышал.
– Ни слова о том, как идет следствие, или о том, какие у полиции версии. В общем, вы ничего не должны знать. Таннер приказал нам только получать от вас информацию о вскрытиях и экспертизах, а вам ничего не рассказывать. Он сказал, что и так уже прессе известно слишком много и единственный способ прекратить этот бардак – ничего не обсуждать с теми, кого убийства не касаются непосредственно...
– Да, конечно, – перебила я. – И все же я-то здесь при чем? Эти убийства входят в мою компетенцию – они что, забыли?
– Успокойтесь, – мягко сказал Марино. – Мы ведь с вами сидим в этой машине, разве не так?
– Да. – Я взяла себя в руки. – Да, конечно.
– Мне вообще на Таннера с его приказами плевать. Может, он распсиховался из-за вашего компьютера. Или просто не хочет, чтоб полицейских можно было хоть в чем-то заподозрить.
– Пожалуйста...
– Или тут дело в чем-то еще, – пробормотал Марино себе под нос.
В любом случае он не собирался делиться со мной своими подозрениями.
Марино резко переключил передачу, и мы поехали к реке, к югу от Беркли-Даунз.
Следующие десять минут – а может, пятнадцать или двадцать, я не засекала – прошли в молчании. Я безразлично смотрела в окно. Мне казалось, что со мной сыграли злую шутку, что меня не посвятили в некую тайну, которая для всех остальных уже давно не тайна. Ощущение, что со мной никто не желает иметь дела, становилось невыносимым. Я была на грани истерики и уже не могла поручиться ни за правильность своих суждений, ни за свою сообразительность, ни даже за собственный рассудок – короче, вообще ни за что.
Мне оставалось только размышлять о жалких остатках того, что всего несколько дней назад казалось успешной карьерой. Меня и моих подчиненных обвинили в разглашении информации. Мои попытки провести модернизацию подорвали мою же систему строгой секретности.
Даже Билл больше мне не доверяет. Теперь вот и полицейским запретили со мной общаться. Кончится все тем, что я стану козлом отпущения: на меня свалят ошибки и промахи, которые были допущены при расследовании последних убийств. Эмберги, пожалуй, придется освободить меня от занимаемой должности – не сейчас, так в недалеком будущем.
Марино бросил на меня взгляд.
Я и не заметила, что мы уже припарковались.
– Сколько досюда миль? – спросила я.
– Откуда?
– Оттуда, откуда мы приехали, – от дома Сесиль.
– Ровно семь целых четыре десятых мили, – бросил Марино, даже не взглянув на спидометр.
При дневном свете я едва узнала дом Лори Петерсен.
Он казался нежилым, пустым, заброшенным. Белый сайдинг на фасаде в тени был темным, бело-голубые жалюзи казались тускло-синими. Лилии, что росли под окнами, кто-то вытоптал – наверное, следователи, прочесавшие каждый дюйм в поисках вещественных доказательств. На входной двери трепыхался обрывок желтой ленты, еще недавно огораживавшей место преступления, а в траве – ее давно следовало постричь – виднелась банка из-под пива, очевидно, выброшенная из проезжавшей мимо машины.
Лори жила в скромном аккуратном домике – в таких в Америке селятся представители среднего класса, подобных домов полно в каждом маленьком городке, в каждом недорогом районе. В таких домах люди начинают самостоятельную жизнь. Их покупают выпускники вузов, только что получившие хорошую работу, молодожены или пенсионеры, дети которых выросли и уехали – а потому большой дом стал не нужен.
Почти в таком же доме – он принадлежал неким Джонсонам – я снимала комнату, когда училась в медицинском университете в Балтиморе. Как и у Лори Петерсен, у меня был сумасшедший график – я выскакивала из дому рано утром и зачастую возвращалась только на следующий вечер. В моей жизни были только книги, лаборатории, экзамены – одни сменялись другими, и, чтобы выдержать все это, требовались недюжинные душевные и физические силы. Как и Лори Петерсен, мне никогда не приходило в голову, что некто неизвестный может отнять у меня жизнь.
– Доктор Скарпетта! – Голос Марино вывел меня из транса. Сержант смотрел с интересом. – Что с вами?
– Извините, я не слышала, о чем вы говорили.
– Я спрашивал, как вы думаете, можно ли плясать от районов, где жили жертвы. Ну, вы же составили себе мысленную карту убийств.
– Мне кажется, районы, где жили убитые женщины, не зацепка, – рассеянно ответила я.
Марино не выразил согласия или несогласия. Он по рации сообщил диспетчеру, что скоро будет. Рабочий день закончился. Поездка – тоже.
– Десять-четыре, семь-десять, – доносился из приемника голос Гордона Лайтфута. – Восемнадцать-сорок-пять, солнце у тебя в глазах, завтра наша песня вновь будет здесь звучать...