Последняя притулилась в уголке обитой белой кожей кушетки, поджав ноги, и нервно курила длинную тонкую сигарету. Я никогда особенно не рассматривала Эбби, и зря – ее внешность заслуживала внимания. Во-первых, у нее были разные глаза – один с прозеленью, другой – нет; во-вторых, полные губы, казалось, случайно попали на это лицо – они совсем не сочетались с длинным тонким носом. Каштановые волосы Эбби, распушенные на концах и седеющие, производили впечатление щетки, покалывающей плечи владелицы. Скулы были высокие, вокруг глаз и рта наметились "гусиные лапки". Стройная и длинноногая Эбби казалась мне ровесницей, хотя, возможно, была на несколько лет моложе.
Эбби смотрела на нас с Марино глазами насмерть испуганной лани. Сержант поднялся и закрыл дверь за полицейским.
– Примите мои соболезнования. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, – начал было Марино свою обычную в таких случаях речь.
Он мягко объяснил Эбби, насколько важны для следствия ее ответы на все вопросы и каждая мелочь, которую ей удастся вспомнить о сестре, как-то: ее привычки, ее друзья, ее работа – да побольше таких подробностей. Эбби словно окаменела и не издавала ни звука. Я села напротив.
– Вас ведь не было в городе? – спросил Марино.
– Не было. – Голос Эбби дрожал, ее трясло, будто в ознобе. – Я уехала в пятницу днем, чтобы встретиться с одним человеком в Нью-Йорке.
– По какому поводу?
– По поводу книги. Я собираюсь заключить контракт на написание книги. У меня была встреча с моим агентом. Потом я заскочила к другу.
На стеклянном журнальном столике беззвучно включился диктофон. Эбби подняла на него невидящий взгляд.
– Вы звонили сестре из Нью-Йорка? Или, может быть, она вам звонила?
– Вчера вечером я пыталась ей дозвониться, чтобы сообщить, когда вернусь. – Эбби глубоко вздохнула. – Телефон не отвечал. Мне это не понравилось. Но потом я подумала, что Хенна просто пошла куда-нибудь развеяться. С вокзала я ей не звонила. Я имею в виду железнодорожный вокзал. У нее сегодня должны были быть уроки. Я взяла такси. Никакие предчувствия меня не мучили. Я все поняла, только когда увидела, что дом оцеплен...
– Как долго ваша сестра жила с вами?
– Прошлой осенью Хенна рассталась с мужем. Она хотела сменить обстановку, подумать, разобраться во всем. Я предложила ей пожить у меня, пока она не успокоится или не решит вернуться к мужу. Это было осенью. Точнее, в конце августа. Хенна переехала ко мне и устроилась на работу в университет.
– Когда вы ее видели в последний раз?
– В пятницу днем. – Голос Эбби сорвался. – Хенна отвезла меня на вокзал. – Эбби заплакала.
Марино извлек из заднего кармана мятый носовой платок и вручил его журналистке.
– Вы не знаете, чем ваша сестра намеревалась заняться в выходные?
– Хенна собиралась поработать. Она мне сказала, что останется дома и будет готовиться к урокам. Вроде у нее больше не было никаких планов. Хенна была домоседка. У нее имелась только парочка подруг, тоже преподавателей. А работы – выше головы. Хенна говорила, что в субботу сходит за продуктами, вот и все.
– А в какой супермаркет она обычно ходила?
– Понятия не имею. Какая разница? Она ведь все равно не пошла. Меня тут уже просили проверить, нет ли чего необычного на кухне. Продуктов там точно нет. В холодильнике шаром покати. Хенну, наверное, убили в ночь на пятницу. Как и всех остальных. Пока я прохлаждалась в Нью-Йорке, Хенна лежала тут. Совсем одна!..
С минуту мы молчали. Марино с непроницаемым лицом осматривал гостиную. Эбби дрожащими руками зажгла сигарету и повернулась ко мне.
Я уже знала, о чем она меня сейчас спросит.
– Картина преступления такая же, как в предыдущих случаях? Я знаю, вы уже осмотрели ее. – Эбби замолчала, пытаясь взять себя в руки. Когда она снова заговорила, мне показалось, что еще секунда – и черная туча ее отчаяния разразится истерикой. – Что он с ней сделал?
Я поймала себя на том, что произношу:
– Пока экспертиза не закончена, я ничего не могу вам сказать.
– Ради Бога, я должна знать! Это же моя сестра! – вскричала Эбби. – Я хочу знать, что сделал с ней этот выродок! О Боже! Ей было больно? Умоляю, скажите, что ей не было больно!..
Эбби плакала, мы не пытались ее успокоить. Она осталась наедине со своим горем. Боль воздвигла между Эбби и окружающими стены такой высоты, что ни один смертный не смог бы нарушить священные границы ее скорби. Мы с Марино сидели молча. Сержант смотрел на Эбби застывшим, непроницаемым взглядом.
Как же я ненавидела себя в такие моменты! Вот я сижу – холодная, стерильная, вся из себя высокопрофессиональная – и изъясняюсь медицинскими терминами с человеком, который обезумел от горя! Что я должна была ответить Эбби? "Конечно, мисс Тернбулл, вашей сестре было очень больно. А как же иначе – сначала она почувствовала, что в спальне кто-то чужой, потом стала понимать, чем все закончится. Да, она испытала животный ужас, усугубленный еще и вашими же, мисс Тернбулл, заметками в газетах. Это не говоря о физических страданиях"?