Я, повидавший столькое на веку своём, что, пожалуй, с лихвой хватило бы этого на десятерых, никак не меньше, а то и больше, людей, хотя бы отчасти похожих и на меня, и на моих соратников, – (но где их найдёшь, похожих? – их нет и в помине, их нет нигде, да и быть не может, поскольку все мы, тогдашние, вся наша когорта, среда отзывчивая, вся братия богемная, вся плеяда, звёздная сплошь, наверное, навеки неповторимы), – думаю, в затянувшемся отшельничестве своём находясь вдали от столицы и всех, с междувременьем связанных, новаций и метаморфоз, происходящих в ней и с нею, но, тем не менее, всё, что было со всеми нами встарь, когда-то, давным-давно, помня лучше других, отчётливо, каждый час, не напрасно прожитый, свой, в каком-то подобье морока, с крайне редкими, драгоценными для души и для сердца, просветами, в ту эпоху, с которой не было панибратства, дружбы, приятельства, но в которой пришлось нам жить, да и выжить, хотя бы мне, например, поскольку спасало только творчество, и спасает, и в грядущем, верю, спасёт, потому что лишь с ним я жив, с ним силён и лишь им просветлён, – думаю, здесь, в Киммерии, всё чаще, всё дольше, сквозь время свободно перемещаясь, теперь, в изменившемся мире, трезво, устало, всерьёз, больше того, я, последний человек из легенды, ну, пусть один из последних, по пальцам нас можно пересчитать, убеждён, что нас, тех, давнишних, вдохновенных, неугомонных, тогда, в стародавние годы, представляющиеся, как правило, молодым совсем поколениям, да хотя бы моим дочерям, нереальными, невозможными, да и только, невообразимыми, отчасти, во всяком случае, зазеркальными, нас, тогда тоже ищущих путь свой верный, молодых, неустанно жаждущих деятельности, полезной и достойной, просто, в какой-то счастливый день, видно – свыше, одарили этой работой – добровольной, тяжёлой, большой.
Так сказать, в рабочем порядке.
Дар – был щедрым.
Дар был – рабочим.
Глядя в корень, как и положено, и по-русски, но не на теперешнем новоязе дурном выражаясь, заняты были мы, все, поголовно, по горло, сыты мы были по горло – и не чем-нибудь там, не дурью, не блажью, не бестолковщиной, – а трудом, господа, трудом.
– Старик, написал ты всё правильно! – сказал бы сегодня мне Зверев. – Твой самиздат – и давний, и нынешний, – существует. Как и мой, в картинках, ну как его мне назвать, пусть будет – художественный. Или, может, изобразительный. Всё мы сами всегда создавали. И тебя вот – не издавали. А меня – выставляли, но изредка, так что это почти не в счёт. Хорошо я тебя понимаю. И сейчас ты к своим писаниям относишься, словно к прежнему, твоему, заметь, твоему, то есть личному самиздату. Просто – пишешь ты, и стихи, и прозу свою, ты пишешь, потому что к этому – призван. Как и я рисовать был – призван. И что там будет потом – издадут или выставят – нам думать об этом некогда. Что-нибудь хорошее – будет. Так я думаю. Так считаю. Заслужили это мы оба. Заслужили – трудами нашими. И за это – воздастся нам. И о нас будут помнить, поверь мне. Потому что в том, что мы создали – правота, и твоя, и моя. Дух и свет. И – дорога в грядущее. После всех трагедий и драм будем жить и работать – и там!..
Так и вижу его – серьёзного, с ясным светом в карих глазах. И глаза его вижу – умные, прозорливые, но – в слезах…
Целый день – размышлений рой.
Вспоминаю былые годы.
Устаю, бывает, порой.
Но держусь. Ведь вдоволь – свободы.
И затворничество моё – мне на пользу. Вдали от бреда и хаоса житьё-бытьё мне сулит в грядущем – победу.
На Джойсе – придётся вновь повторить выражение это – свет клином – нездешний свет – не сошёлся – и не сходился.
И – на Андрее Белом.
И – на других новаторах.
И – на писателях, более традиционных, что ли.
Свет сейчас – озаряет меня.
И в ночи, и в течение дня.
Свет – со мной. Пускай и осенний.
Свет открытий и воскресений.
Вот и в книге моей – он есть.
Речи выжившей – власть и весть.
Свет – над сонмом былых тревог.
Свет. Спасительный – видит Бог.
– Да что они понимают, замухрышки эти, в искусстве! – однажды воскликнул Зверев. – Не дано им, вот что скажу я убеждённо вполне, – понимать. Притворяются, что понимают. Имитируют понимание. А искусство – это – ну как объяснить поточнее? – чудо. Ну откуда оно берётся? Почему у одних – оно есть, а других оно словно обходит стороной всегда? Почему? Потому что искусство – единство земной, так я думаю, истины – и небесной извечной правды. Истина – в опыте нашем. А правда – в даре, который дан, как известно, – свыше. Тот, кто сумеет это в творчестве соединить – тот создаёт искусство. К тому же следует помнить, что искусство – не блажь, а труд. И причём – огромный. Такой, что его ещё надо выдержать. Тот, кто выдержит – победит. Вот что я говорю сейчас. И могу, если это надо, подписаться под каждым словом.
Я внимательно слушал его.
Мы снова были с ним в Свиблове, в переполненном страхами Гиблове, как его называл обычно в прежние годы Зверев.
Квартира, весьма унылая и какая-то беспросветная, была частично заполнена простейшей старою мебелью, но всё равно казалась почему-то совсем пустой.
