Сонмы бурных – сквозь гул – страстей.
Как нам быть? Фильм начнётся вскоре.
Ждать чего-то? Каких вестей?
Подошёл я с большим трудом к приоткрытой внутренней двери, охраняемой с двух сторон разъярёнными некими церберами.
И увидел вдруг, за стеклом, в вестибюле, забитом писателями и какими-то смутными личностями, непонятными мне, Тарковского Арсения Александровича, стоявшего в одиночестве, посреди всеобщего шума возбуждённого, и глядящего ввысь куда-то, и вглубь, и вдаль, в измеренья, в миры другие.
Взгляд поэта скользнул пониже.
Пробежал по лицам бесчисленным всех, собравшихся в вестибюле.
Опустился медленно вниз.
Приподнялся выше, до уровня глаз моих, лица моего.
(Ну конечно: «земле – земное».
Так назвал он – книгу свою.)
И увидел: земное – рядом.
И заметил меня – за дверью.
Помахал я ему рукою.
Помахал он и мне рукою.
А потом – подошёл поближе.
И сказал:
– Идите ко мне! Рад я встрече с вами, Володя!
Разъярённые некие церберы с двух сторон – расступились молча.
Мы с Наташей, за руки взявшись, да покрепче, прошли в вестибюль.
Подошли к Тарковскому. Стали разговаривать с ним, о том да о сём, о стихах, в основном. Любопытные – нам внимали.
Ведь считал Тарковский тогда, что в стихах моих «каждая строчка – гениальная». Прямо в точку, говорили. Моя звезда высоко стояла. Вокруг оглоеды роились, пишущие, всё на свете мгновенно слышащие, каждый – вроде бы лепший друг. Был я встарь независим, строг с этой сворою безобразною, злоязычною, впрямь опасною и завистливой. Видит Бог, был я сам собою, везде, не кичился ничем – ни даром, свыше данным, ни дивным жаром, обретаемым лишь в труде, постоянном и неизменном. Болтунам любопытен был каждый шаг мой, и прежний пыл, им казавшийся вдохновенным.
Говорили мы, два поэта, молодой – с весьма пожилым.
Рёв раздался, на улице где-то. Грянул гром, тут же, вслед за ним.
Стены дрогнули. Дверь – открылась.
К потолку суета взвилась.
Что-то грохнулось и разбилось.
Это внутрь – толпа ворвалась.
Подхватила толпа несметная, на лету, на бегу, Тарковского и меня с Наташей Кутузовой, подхватила и понесла, оголтелая, проломившая все кордоны и двери писательского, ну, держись, мол, теперь, «гадюшника», подхватила, почти на весу, нас троих, без всяких билетов, прямо в зрительный зал внесла, дерзновенная, неисчислимая, в честь искусства преграды разрушившая, и заполнила зал, до предела, и расселись все, кто куда, и затихли, и стали ждать, с нетерпеньем, начала фильма.
Ничего не могло начальство со стихией этой поделать.
Никуда её не прогонишь – и в ментовку её не сдашь.
Не угробишь, как ни пытайся изгаляться, – любовь к искусству.
И пришлось начальству гадюшному – демонстрировать всем нам фильм.
Так что факт исторический – взятие Бастилии, крепости грозной, неприступной, толпами дружными по-боевому настроенных французов – с тех пор представлялся мне совершенной реальностью, будто бы, пусть и случайно, да всё-таки и мне там пришлось побывать.
Фильм Феллини привёл в восторг меня и глубоко поразил. Впечатление от него навсегда осталось в душе.
