Сияние – расстояния. С небес благодатный свет.
Было много народу. Шла и росла череда людская. И немало знакомых в ней, друг на друга взглянув, кивнув головою, взмахнув рукою, в знак приветствия, шли и шли, вдоль сияния, вдаль куда-то, в глубь, над коей сияла – высь.
И казалось, что в небе где-то, прямо днём, подтверждая это, всем на память, величье света, сонмы звёзд над землёй зажглись.
И я вспоминал не единожды возникавшее на протяжении трёх лет минувших желание некоторых моих тогдашних добрых приятелей познакомить меня с Ахматовой – и думал, что правильно я поступал, от возможных визитов отказываясь неизменно, потому что знал, по чутью, по наитью, всегда: так надо, – и теперь, в день прощальный, увидел я то, чего никакие знакомства не могли бы мне дать, не открыли бы: дух, присутствие духа высокого, торжество его в мире, сияние.
Чем ещё памятен этот, глядящий сюда из былого, ждущий волшебного слова, чтоб вернуться сызнова, март?
Маршруты его и встречи, оставленные далече, просвечивают из речи, храня молодой азарт.
Мы с женой хотели снять комнату, чтобы жить в ней самостоятельно, молодою семьёй, искали, но, увы, ничего не нашли.
Жили мы в непростых условиях, – всё стерпели, перемогли.
При малейшей возможности мы уезжали куда-то, были там допоздна, потом возвращались ночевать, чтоб снова с утра уходить, пораньше, конечно же, поскорее, туда, где ждали нас, где встречали радушно, искренне, нам желая только добра.
Приходили – туда, куда звали.
Звали – многие. Каждый день.
Приглашения мы – принимали.
Всем общаться было не лень.
Ведь общение в прежние годы всех спасало, нужно было – всем.
В нём – залог возможной свободы? Свет, пришедший к нам насовсем?
(Помолчим – о свободе. Так ли представляли её мы встарь?
Свет – сквозь сумрак. Отзвук миракля. Грани фаска – сквозь фарс и хмарь.
То-то сердце сильнее бьётся.
То-то чаще душа болит.
Век – уходит. Речь – остаётся.
Что-то ждать перемен велит.
Изменений каких-то? Вмиг?
Словно в сказке волшебной? В яви.
В том, что нынче постичь мы вправе.
В том, что вышло к нам не из книг.
В откровеньях. И в чудесах.
В мыслях, чаяньях, упованьях.
Искони – в земных расставаньях.
В новых встречах. И – в небесах.)
Этот март был до встреч охочим.
Встречи встречами. Всех – не счесть.
Но была в нём – благая весть.
Этот март – был ещё и рабочим.
Писал я тогда стихи, циклы стихов, составившие книгу, названную, в честь поэта, и скитальца, и ясновидца, всех юней, «Путешествия памяти Рембо», – и другие вещи, из которых позже сложился том довольно большой – «Возвращения».
То и дело меня куда-нибудь, в дома, где любили поэзию, в салоны для избранных, где собиралась богема столичная, в мастерские художников наших авангардных, полузапретных, в институты, вроде Курчатовского, приглашали читать стихи.
Смогистская слава моя, былая, периода бури и натиска, год назад, всего-то, и всё же былая, и потом, в шестьдесят шестом, да и позже, была очень прочной.
Двадцатилетний, считался я настоящей тогдашней звездой.
Знатоки, семи пядей во лбу, толковали стихи мои, каждый – на свой собственный, личный, особенный, и мудрёный поэтому, лад.
Любители современной, притягательной, новой поэзии, в отечестве не издаваемой, приходили ко мне на поклон.
Молодые поэты, московские, петербургские, провинциальные, добивались встречи со мною, были ждать месяцами готовы, лишь бы только моё услыхать, о своих писаниях, мнение.
Авторитет у меня был, так сложилось, огромный.
Всему этому, разумеется, способствовала молва о том, что я пострадал из-за СМОГа, что я гоним властями, что изгнан был из университета, что где-то в зарубежных изданиях были публикации у меня, что стихи мои здесь, на родине, запрещено издавать.
Всё это, в молодые годы мои, так и было.
