Разбил. Заменять было – некогда. Торопился писатель в столицу.
Да ещё и понравилось вдруг – ехать к северу именно так.
Ветер в лицо. Романтика? Может быть. Ну и что?
Гаишники – останавливали. Удивлялись: что за причуда?
Но что они, эти гаишники бестолковые, понимали, если – ветер хлестал в лицо, если прямо в глаза – пространство!
Было холодно, даже очень. Заболеть мог любой. Но – не Битов.
Битов холода – не замечал. Не хотел замечать – и всё тут.
Характер. Упрямство. Пристрастие – к дорогам. Воля. Желание – на колёсах, без чьей-либо помощи, пусть и в холоде, но – добраться – самому, как всегда, – до Москвы.
И – доехал благополучно. Ничего с ним в пути не стряслось.
Битов был – всегда при деньгах.
Даже в молодости. Неизменно.
Почему-то – умел зарабатывать.
Хорошо, что – умел.
Битов был – всегда на коне.
С самых первых шагов своих.
С самых первых своих публикаций.
С первой книги. И с первой рецензии. Вот на эту – первую – книгу.
Никогда он коня – не менял. Даже на переправе.
Через реку? Это – не Лета.
Через озеро? Это – не море.
Через море? Это – не бездна, из которой выхода нет.
Выход – был. Всегда находился. Из любых – везде – состояний. Сквозь любые – всюду – преграды.
Переправиться. Преодолеть.
Пережить – и добраться. Успеть.
На ходу. На коне. В седле.
По земле. По земле. По земле.
Иногда – над землёй. И – назад.
Чёткий принцип и трезвый взгляд.
На людей. На вещи – в труде.
Быть – так здесь. Никогда – нигде.
Не витать в облаках. Есть – путь.
Видеть смысл в этом. Или – суть?
Не всегда. Что пером скрипеть?
Есть – машинка. Издать. Успеть.
Есть – машина. Дорога – есть.
Сесть в седло – и… Куда? – Бог весть!
Однажды, в шестидесятых, услышав мои переводы с грузинского и расчувствовавшись до слёз нежданных, Андрей решил попытаться их напечатать, а если получится, то, может быть, и стихи мои напечатать, хотя бы подборку, для начала, пусть небольшую, но и то хорошо, в моём-то положении, – и повёл меня, человека не издаваемого во пределах родных, в редакцию журнала «Дружба народов».
А вернее – повёз. И – с комфортом. На машине. Своей, разумеется.
Был он автором в этом журнале.
Все его там прекрасно знали.
Все – любили. А как же – иначе?
Это – Битов, это – Андрей.
И его – нельзя не любить.
Вот мы с ним и поехали. Вместе. Не на выпивку. По делам.
За рулём он сидел уверенно и, по-своему, театрально, словно лётчик-ас за штурвалом быстрокрылого самолёта.
Очень шло ему это, всё-таки, – не ходить, как другие люди, по делам, или просто так, – но именно ездить. В машине. Просто так. Потому что – нравится. И особенно – по делам.
Битов был – на коне. В седле.
На мягком сиденье своём восседал он свободно, привычно откинувшись на скрипучую, при торможенье пружинящую, и такую удобную, что воспевать её можно, спинку.
С места срывался резко – и машина его, вливаясь в потоки шумные транспортные, вырываясь из них, обосабливаясь, летела, скользила, сквозила, стремилась, вперёд и вперёд, по вздымавшей свои этажи к небесам то слева, то справа, расстилавшей асфальт под колёсами, чтоб удобнее было ехать вдаль куда-то, к желанной цели, беспокойной, бескрайней Москве.
Добрались до редакции. Вышли на скрипучий, утоптанный снег. Захлопнули дверцы. Шагнули, один за другим, за порог.
Внутри было тесно, тепло.
За столами, плотно заваленными громоздящимися, наподобие восточных ступенчатых пагод, бумагами в папках с тесёмками и грудами всяких книг, сидели какие-то люди.
Оказалось, что сплошь – это надо же, что за чудо журнальное, – дамы.
Завидев Битова, все они оживились, заулыбались.
Закричали:
– Андрей! Андрей! К нам пожаловал сам Битов!
И волнение их охватило – да такое, что растеряешься, с непривычки, – ведь как ликуют! Словно праздника дождались.
Дамы с мест уже поднимались – и рвались навстречу Андрею.
Дамы пели что-то по-птичьи, щебетали, охали, ахали.
Дамы – рады были Андрею.
Битов – здесь!
Какая работа?
Подождёт работа.
– Андрей!
– Как мы рады!
– Здравствуйте, здравствуйте!
– Вот сюрприз так сюрприз!
– Андрей!
– Вы надолго к нам?
– Вы откуда?
– Вы куда?
– Вы к нам?
– Наконец-то!
– Дождались!
– Мы рады!
– Андрей!
Дамы – рады. И Битов – рад.
Мне – пути уже нет назад.
Мне – стоять и молчать. И – ждать.
Что же – дальше? Да что гадать!
Андрей, сняв очки, протирая запотевшие стёкла платком, огорошил восторженных дам заявлением громким своим:
– Я привёл к вам сегодня поэта гениального. Да, это правда. Вот, знакомьтесь, Володя Алейников. Перед вами, сейчас. Он – гений.
Дамы – все до единой, услышав это – сразу оторопели.
Я смутился. Взглянул на Битова.
И сказал:
– Ну зачем же – так?
– Ничего! – дружелюбным тоном успокоил меня Андрей. – Говорю всё, как есть. Как думаю. А народ – пускай привыкает.
И народ – все дамы, сражённые наповал словами Андрея обо мне и моей гениальности несомненной, – с трудом привыкал.
И к тому, что я молод совсем.
И к тому, что явно стесняюсь.
И к тому, что Андрей говорил обо мне, безусловно, всерьёз.
Нас обоих, поэта с писателем, двух друзей, пригласили присесть.
