На расшатанном стуле, сжимая свою старую зимнюю шапку с опущенными ушами, в помещении тёплом снятую, расстегнув пальто, размотав шарф на шее, руки сложив на коленях, глядя смущённо вдаль куда-то, поверх голов, я сидел под взглядами, быстрыми, перекрёстными, любопытными, дам притихших редакционных, элегантных и моложавых, неуютно себя ощущая и не зная, куда мне деваться.
Битов, глядя на дам ласково, но и строго, из-под очков, с профессорской ноткою в мягком, низком, с баритональным бархатом властным, раскатистом голосе, невозмутимо, уверенно, продолжал говорить обо мне:
– Володя – следует помнить всем – основатель СМОГа.
Дамы переглянулись мигом. И – напряглись.
Битов сурово спросил их:
– Знаете вы – о СМОГе?
– Как же, как же! Конечно, знаем! – быстро ответили дамы.
И вновь меж собою, с этаким значением, переглянулись.
Эх, грустно подумал я, вот он, преткновения камень! Теперь-то всё уж точно, точнее некуда, не впервой ведь это, пропало.
Говорил же я, специально, по дороге сюда, в редакцию, говорил, и серьёзно, Андрею, чтоб запомнил: ни слова о СМОГе!
Так нет же, ну как нарочно, с этого он и начал.
Будто не знает, чего стоил мне этот СМОГ – и как это всё обернулось жестоко потом для меня.
И ещё неизвестно совсем, сколько лет, может, всю мою жизнь, потому что бывает всякое, предстоит мне всё это расхлёбывать.
Да чего уж теперь! Слово – сказано. А оно, как известно каждому, и особенно в нашей стране замечательной, не воробей.
К тому же и это, приставшее ко мне, величание – гением.
Ну разве нельзя без этого хоть когда-нибудь обойтись?
Приклеилась, как ярлык, и не отдерёшь, и не пробуй, ко мне, задолго до СМОГа, эта самая гениальность.
Можно ведь было представить меня сейчас поскромнее.
Люди – сплошь незнакомые.
Кто я такой – для них?
Так, молодой человек.
С Андреем сюда пришёл.
Может так быть? Может.
Мало ли что он взахлёб им обо мне рассказывает!
Люди они – казённые, подневольные, государственные.
В советском печатном органе, под надзором властей, работают.
Редакционные люди.
Люди – официальные.
А тут, ни с того ни с сего, – СМОГ! Да ещё и – гений!..
Андрей, между тем, указывая на меня простёртой ладонью, продолжал говорить внимающим любимцу-писателю дамам:
– Володя Алейников – знать об этом следует вам – знаменитый молодой поэт. Вы читали его стихи?
– Нет, не читали! – взоры потупив, ответили дамы.
– А я вот, представьте, – читал! – сказал им с укором Андрей. – И продолжаю читать. И наизусть кое-что могу прочитать, при желании. Замечательные стихи!
– Верим, верим! – сказали дамы.
– Надо стихи Володины издавать, – сказал им Андрей. – Может быть, с этим в дальнейшем и возникнут какие-то сложности. Я вполне допускаю это. Но Володю – надо издать. Сейчас. И потом – издавать. И я вижу, кажется, выход. Переводит Володя с грузинского. Замечательно переводит. Я слышал.
Мне – очень понравилось. И ведь это – как раз для вашего журнала. Рекомендую вам – его переводы!
– Ах, так? – опять меж собою переглянулись дамы. – Ну, это другое дело. С этим у нас куда проще, нежели со стихами. А то, как сказать-то вам, знаете ли, – обратились они ко мне, то ли ансамблем слаженным, то ли наперебой, да это уже и неважно, ведь всех их воспринимал я, от смущения, от ощущения себя здесь – белой вороной, – всех заодно, вот этих редакционных дам, во множественном числе. – А то, ну как объяснить, понимаете ли, Володя, – СМОГ. Мы ведь в курсе дела. Не на луне живём. Кое о чём наслышаны. Стихи напечатать – сложно. А вот переводы ваши с грузинского – это можно попробовать напечатать.
– Вот и попробуйте! – твёрдо и призывно сказал им Андрей.
На стенах редакционного тесноватого помещения разглядел я, резко сощурившись, какие-то надписи, подписи.
То, что в столбик записано, – это, скорее всего, стихи, – догадался я, не пытаясь прочитать хоть одну строку.
А короткие надписи – видимо, афоризмы, остроты всякие.
Ну а подписи – вон их сколько там – их отсюда и не разглядишь.
Редакционные дамы увидели, что смотрю я, сидя на стуле расшатанном и щурясь, на стену, исписанную от пола до потолка почти, во всю ширину, так, что и места на ней свободного не остаётся.
– Володя! – журча и звеня приветливыми голосами, обратились они ко мне. – А вы нам прямо сейчас что-нибудь не напишете? Стихотворение. Или хотя бы четверостишие. У нас – такая традиция. Наши любимые авторы свои автографы нам оставляют, – вот здесь, на стене.
– Да вы ведь, поймите меня, ничего моего и не знаете! – совсем уж смутился я. И растерялся даже, немного. Потом спохватился и продолжил: – Так вот, нежданно, с места в
карьер, спонтанно, я не привык. Вы меня врасплох застали. К тому же – я ведь не ваш ещё автор. Вы уж простите меня, но писать я сегодня не буду ничего. Если случай представится – то ещё напишу, потом.
– Ну, потом так потом. Понимаем! – дружелюбно сказали дамы.
Андрей с интересом писательским наблюдал, как я, деликатно, вроде бы, но и решительно, проявляя характер твёрдый, на ненужную мелочёвку не покупаясь, отказываюсь оставлять в редакции этой, по капризу дам, свой автограф.
