– Почему он не продаётся? Мы готовы его купить!
Зверев, с ноткой стальной:
– Нельзя!
Зашумели грузины:
– Толя, ну, пожалуйста! Ну, продайте!
Зверев сделал вид, что задумался. И сказал им:
– Это шедевр.
И грузины – переглянулись.
И воскликнули:
– Мы его купим!
Зверев этак вроде бы грустно и устало махнул рукой. И сказал им:
– Ладно. Берите.
Взволновались тогда грузины:
– Сколько стоит? Скажите, Толя!
Зверев, резко:
– Триста рублей.
Растерялись грузины:
– Толя, это всё же дороговато. Столько денег мы не найдём!
Зверев, глядя на них в упор:
– Нету денег – так не берите. Пусть шедевр у меня останется. Так спокойнее для души.
Посоветовались грузины. И воскликнули:
– Мы берём!
Зверев – им:
– Так и быть, берите.
И грузины – ему:
– Хорошо!
Зашуршали грузины деньгами.
Протянули их Звереву:
– Вот. За работы. Спасибо, Толя!
Зверев сунул деньги в карман.
И сказал грузинам:
– Хорэ!
– Что? – спросили грузины.
– Хорэ. Это значит – всё хорошо.
– Интересно, – сказали грузины. – Мы не знали такого слова.
Зверев:
– Да. Это было раньше. А теперь вы его – узнали. И словарь свой обогатили новым словом русским. Бодрит!
– Что? – спросили грузины.
– Бодрит. Всё на свете сейчас – бодрит.
– А, – сказали грузины. – Бодрит? Интересно. Пускай бодрит. Мы довольны. Берём работы.
Принялись грузины сворачивать, аккуратно, в рулон, работы.
Зашуршала бумага.
Зверев им сказал тогда:
– Осторожнее!
И грузины:
– Да мы стараемся!
И увидели, что одна акварель была чуть измятой.
И спросили:
– Как её выпрямить?
Зверев:
– Просто. Возьмите утюг. Тёплый, помните. Не горячий. И с изнанки работу прогладьте утюгом. Вот и все дела. И работа опять будет ровной.
И сказали грузины:
– Сделаем!
И сказали:
– Спасибо, Толя!
– Благодарны мы вам.
– Спасибо.
Взяли купленные работы, весь рулон. Попрощались с нами:
– До свидания!
И – ушли.
Зверев дух перевёл:
– Ну, всё! Дело сделано. Полный порядок!
Извлёк из шкафа чекушку водки. Плеснул в стаканы быстро:
– Давай дерябнем!
Выпили мы. И Зверев сказал мне:
– Спасибо, Володя!
– За что?
– За то, что был рядом. А то я изрядно нервничал.
– Если это тебе помогло сегодня, то не напрасно был я рядом. Всё хорошо.
Зверев:
– Точно. Всё хорошо.
Я спросил его:
– Слушай, Толя, почему ты рисунок, средний, согласись-ка со мной, по уровню, оценил дороже других, тех, что были сильнее, работ?
И ответил тогда мне Зверев:
– Понимаешь, Володя, это был – театр. Абсурда, наверное. Только нужный и важный театр. Я назначил цену высокую специально. Чтобы грузины вдохновились – мол, это шедевр, как сказал я им, тоже – нарочно, чтобы этот рисунок мой, и действительно, не из лучших, так себе, среднего качества, который отдать не жалко и даром, они купили. Разыграл спектакль перед ними. И – добился ведь своего.
Я сказал ему:
– Ты и артист, и режиссёр, выходит.
Зверев, скромно:
– Я просто художник.
И сказал я:
– Да, ты – художник. Да ещё какой! Настоящий.
Зверев – мне:
– Понимаешь, зато деньги есть. Я отдам их детям. И отдам их матери. Надо мне родным своим помогать.
И сказал я:
– Ты правильно, Толя, поступаешь. Людям родным в мире нашем, весьма суровом, а нередко и слишком жестоком, надо, пусть и непросто это, несмотря ни на что, помогать.
Зверев:
– Да. Золотые слова.
Я взглянул на часы:
– Ого! Надо ехать мне. Через час у меня назначена встреча.
Зверев:
– Я подвезу тебя. На такси. Пора нам отсюда уезжать как можно скорее. Собирайся. Давай, пойдём!
И вышли мы из квартиры. И поймали такси. И уехали. Зверев – к родственникам своим. Я – на встречу, довольно важную для меня. Решили, что вскоре мы увидимся вновь. И действительно, мы встретились, дня через два.
Дружба – есть на Руси. Была? Там, в минувшем, осталась? Нет. Продолжается. И живёт. Ясным светом и днесь исцеляет.
…Может быть, кажется некоторым нынешним, новым людям, живущим в новом столетии, с его новизной повальной, но не всесильной вовсе, а порой и весьма сомнительной, что я воспеваю прошлое, наше, не чьё-нибудь прошлое, именно наше, кровное, трудное, дорогое для всех нас, людей, которые родом из этого прошлого, с какой-то чрезмерной патетикой, хлещущей через край, с каким-то восторгом, что ли, с изумлением перед тем, что пришлось пережить нам когда-то, с изумлением запоздалым человека, всё-таки выжившего и сумевшего, пусть и по-своему, да, конечно, именно так, и никак иначе, поскольку был всегда я самим собою, рассказать об этом сейчас?
Если кажется – пусть перекрестятся.
И – подумают хорошенько.
Что они, люди новые, знают о былом? Да почти ничего.
Что-нибудь по верхам? Возможно.
Или просто слышали звон, да не ведают, где он когда-то раздавался и где звучал этот колокол дальний в тумане?
Из другого теста они. И другой закваски, уж точно.
Из другой, совсем непохожей на былую, нашу, эпохи.
Ну, так, может быть, подоспело время им узнать нас получше?
Не пора ли понять им нынче, что жива извечная связь между прежней эпохой и нынешней, что незримою нитью тянется к ним от нас нечто самое важное для искусства, да и для жизни, что горение наше давнее стало в новом столетье сиянием, пережившим все беды и горести, победившем и утвердившимся в мире, сложном, но и прекрасном, и оставшимся навсегда?
