Всё когда-нибудь образуется.
Балабольщики – образумятся.
Псевдоумники – станут скромнее.
Ну а неучи – те пусть учатся.
Им ещё предостоит намучаться.
Важен – путь. Ну так чей – вернее?
Важен – свой, незаёмный путь.
Если быть – то самим собою.
Со своею дружить судьбою.
Не страшиться невзгод ничуть.
Важен – путь. За которым – суть.
Смысл пути – прояснится позже.
Все мы – люди. Все – непохожи.
Остаётся – опять вздохнуть.
Остаётся – поверить вновь.
В то, что есть для юдоли – силы.
Это – есть. Да и прежде – было.
Это – явь. Вот и вся любовь.
Не следует думать, что я сочиняю, в честь Толи Зверева, этакую громогласную, в державинском духе, оду.
Никакая это не ода.
Это – правда. И в ней – свобода.
Есть в ней, впрочем, дыханье мифа.
Но былое – подобье рифа.
Или даже – скалы подводной.
Нет преград для речи свободной.
Что ей риф и скала? Пустяк!
Не мешают – ни в чём, никак.
В мифологии – что же в ней?
Подоплёка минувших дней.
Верить следует ей всегда.
Есть над нами её звезда.
И её герои – вот здесь.
Перед нами. И встарь, и днесь.
Не следует думать, что я перебарщиваю с какими-то выразительными деталями, и тем более – с обобщениями.
Нет, я часто, из деликатности, из привычной, врождённой скромности, из понятного нежелания фантазировать наобум, потому что реальность выше и сильнее любых фантазий, потому что я всё это пережил, даже сдерживаю себя.
И срабатывает, конечно, чувство меры. Она важна. И нужна. Она позарез, вы поймите, необходима. И она, эта мера, – есть. С ней слышней – из былого весть.
Далеко не всё говорю я в этой книге, что разрастается, словно дерево (корни – вверх, к небесам, а крона – к земле, неизменно следуя Ведам), о героях своих, о людях, тех, с которыми я дружил в круговерти былой эпохи, людях творческих, непростых, даже сложных, непредсказуемых, одарённых, очень талантливых, а порою и гениальных.
Эта книга – проза поэта.
В ней на каждой странице – поэзия.
В каждой фразе. И в слове каждом.
В этом – весь я. Такой, как есть.
Я и сам – легенда. Живая.
Так меня давно называют.
Я и сам ведь – в числе основных, как считают нынче, героев андеграунда нашего, русского, а похожего в мире – нет.
И поэтому – мне виднее, как писать и о чём писать.
И поэтому – только часть из того, что помню и знаю, открываю я вам сейчас, люди новой эпохи, возможные, так скажу я, мои читатели, только малую часть. Остальное – подождёт. До нужного времени. А потом – придёт его час.
Так решил я. С нас – не убудет. С нас – и тех, кого уже нет, и живых. Тех, что встарь создавали, да и создали, вот что главное, вот в чём радость, искусство новое, да и новую литературу. С нас, которым судьба сулила быть везде и всегда – собой. С нас, которые, так уж вышло, были всюду дружны с судьбой.
С той судьбой, что, средь звёзд и терний, в каждый день нас вела, как в бой.
…Когда-то – ну и зачин! – да что же поделать, если действительно это было, как ни крути, – когда-то.
Когда-то, в семидесятых, обитал я, конечно, временно, сколько-то дней всего, у хороших людей, которые приютили меня у себя, на Грайвороновской улице.
Грай вороний – вроде бы не был слышен на этой улице.
Зато тишины в квартире, когда уходили хозяева на работу, меня оставляя совсем одного, в пустоватой, холодноватой комнате, было – хоть отбавляй.
Тишины – одиночества. Долгого. Сросшегося со мной.
Тишины – с которой смиряться приходилось мне каждый день, из нескольких дней, проведённых на Грайвороновской улице.
Залетал в открытую форточку сырой, беспокойный ветер.
Будоражил меня. Потом – улетал куда-то обратно.
И тишина – въедалась в сознание, проникала в мысли, томила, мучила, изуверски меня раздражала.
Вроде бы раньше я любил тишину – но сейчас она, довлея над временем, идущим слишком уж медленно, сгущаясь над головой, нависая над всеми сложностями жизни моей невесёлой, становилась невыносимой.
Никто не звонил мне. И я никому не звонил. Зачем? Кому я что-то скажу хорошее? Чем порадую знакомых? Нечем их радовать. Лучше – перетерпеть. Лучше – выстоять сызнова мне. Как и прежде – просто держаться.
Вот и держался. Выстаивал.
Это ведь – не впервой.
Многому научила меня бездомная жизнь.
Она затянулась надолго.
Было в ней мало толку?
Нет, предостаточно. Смысла – тоже, хоть отбавляй.
Закалка была – суровой.
Испытаний на прочность, нежданных, непредвиденных, постоянных, неизбежных и окаянных, было столько, что несть им числа.
Но судьба – меня берегла.
Передышки давала мне. И возможности отдышаться, постепенно прийти в себя, чтобы с новыми силами дальше уходить в горнило скитаний, в завихренье ненастных дней.
И поэтому дорожил я вот такими, на время, пристанищами, как эта квартира тихая на Грайвороновской улице.
Хозяева мне оставили много бумаги – рулоны помятые, с чертежами, с какими-то мелкими цифрами.
Наверное думали – стану что-нибудь я писать.
Но стал я тогда – рисовать.
День за днём – рисовал, рисовал.
И лежали груды рисунков – на столе, на полу, везде.
Ну а я – продолжал рисовать.
В чём спасение? Только в творчестве.
И – защита, от лютой, гнетущей, как туман, день за днём, тишины.
