Приоткрыл он ящик стола. В нём лежала стопка купюр. Он достал из неё десятку. Протянул её Звереву:
– Вот!
Зверев взял десятку:
– Спасибо! По-французски будет – мерси. Мы приехали к вам на такси. По-немецки будет – а ну-ка, дайте вспомнить мне – данке шён. Кто чего-то в жизни лишён? А по-русски будет – ну как? Не забыли совсем? Благодарствую!
Пинский:
– Толя, вы пейте поменьше. Берегите себя. Питайтесь понормальнее, регулярно, каждый день. Вам ведь надо работать. А для этого силы нужны.
Зверев сунул десятку в карман. И сказал:
– Хорошо. Постараюсь.
Пинский ящик стола закрыл. Посмотрел на нас дружелюбно.
Зверев хрюкнул – и закурил.
Я тогда огляделся вокруг.
И увидел, что треть кабинета занимали работы зверевские, окантованные, под стеклом, на полу рядами стоящие.
Я спросил у Пинского:
– Можно посмотреть?
Он сказал:
– Смотрите!
Часть работ посмотрел я. И понял – были вещи там первоклассные. Удивила меня вариация портрета известного Гейнсборо – дамы с пышными, голубыми, башней поднятыми волосами, сделанная акварелью. Был ещё там великолепный, выразительный автопортрет – в рубашке, пронзительно белой, с распахнутым воротом, Зверев смотрел изумлённо на мир.
Зверев – мне:
– Что скажешь, Володя?
И сказал я:
– Работы сильные.
Зверев:
– То-то!
Пинский:
– Володя, почитайте свои стихи.
Я:
– Сейчас?
Пинский:
– Да, сейчас.
Зверев – мне:
– Почитай, Володя!
Я сказал:
– Хорошо, почитаю.
Зверев – рядом сидел, на стуле.
Ну а Пинский, желающий слушать стихи мои прямо сейчас, сидел напротив меня, за столом. Над его головою, на стене с обоями блёклыми, одиноко висела ранняя работа Оскара Рабина – скособоченный старый барак.
У другой стены, на полу, громоздились работы Зверева.
Пинский взглянул на меня своими немного выпученными, из-под нависших век и мохнатых бровей глядящими, усталыми, но внимательными, с огоньком интереса, глазами:
– Володя, читайте, читайте!
Я встал тогда – и почитал те, что вспомнились мне, стихи.
Читал, как всегда, глаза прикрыв, отрешившись от всех, словно в трансе. Читал – как пел.
Наконец, закончил читать.
Пинский, сразу:
– Стихи отличные!
Я:
– Спасибо. Рад, что понравились.
Пинский – мне:
– Володя, вы можете принести мне стихи, да побольше, на машинке перепечатанные?
Я:
– Попробую. Нет машинки, к сожалению, у меня. Но какой-нибудь сборник мой самиздатовский, я надеюсь, у знакомых моих найдётся. Там, где я бумаги свои на хранение оставлял.
Пинский – мне:
– У вас нет жилья?
Я:
– Бездомничаю. Так вышло. Ничего. Я уже привык.
Пинский:
– Так… Стихи – приносите. Я попробую вам помочь с публикацией. Может, получится. Обещать ничего не стану. Потому что не так это просто. Но надеяться – можно всегда. А сейчас – подождите-ка. Вот…
Отодвинул он ящик стола.
И достал оттуда – десятку.
Протянул мне:
– Возьмите, Володя. Пригодится это, на жизнь. Приходите ко мне иногда. Буду вам помогать, деньгами. Понемногу. Ну а стихи – приносите, да поскорей.
Взял десятку тогда я:
– Спасибо.
Пинский:
– Не за что. Приходите.
Зверев:
– Ну, Леонид Ефимович, мы пойдём!
Пинский:
– Что, пора?
Зверев:
– Именно. Нам пора!
Пинский:
– Что же, пора так пора. Навещайте меня. Буду рад.
Попрощались мы с Пинским. И вышли из квартиры тихой – на улицу.
Зверев – мне:
– Вот видишь, Володя, будет Пинский тебе помогать. Как и мне. И десятка тебе очень даже не помешает. Это всё-таки деньги. На них можно выпить и закусить. Или несколько раз поесть, где-нибудь, в обычной столовой. А стихи – разыщи ты. И Пинскому принеси их, как можно скорее. Вдруг поможет их напечатать? У него ведь большие связи. Уважают его везде. Человек он, в общем-то, добрый. Навидался всякого в жизни. Но сумел уцелеть. Учёный он серьёзный, это уж точно. Помогает людям талантливым выживать в наше трудное время. Так что – честь ему и хвала!
Мы потом куда-то поехали. Где-то были. В каком-то доме. У кого? И зачем? Кто знает! Всё равно. Разве вспомнишь теперь!
Столько было визитов этих непредвиденных, безоглядных, и ночных посиделок долгих, и надежд, и частых потерь!
Всё в тумане былого скрыто.
Это нитками белыми шито.
Может, где-то была защита.
Ну а где-то был и ночлег.
Вспоминать всё подряд – не надо.
Хорошо, что были нам рады.
Иногда. Но и в том – отрада.
Свет маячный. Желанный брег.
…Раза два приезжал я к Пинскому. Он вручал мне тогда – десятку. Говорил со мною – о жизни, о поэзии. Был со мной неизменно приветлив, добр. И светились в его глазах – и внимание, и понимание. И звучали в его словах – и сочувствие, и участие. И таким я запомнил его.
Я привёз ему сборник стихов, самиздатовский, машинописный.
Пинский взял его. Полистал. И сказал мне:
– Буду читать. Покажу стихи кое-кому. И посмотрим потом, что выйдет.
И прошёл, наверное, месяц.
Позвонил я Пинскому. Он мне сказал:
– Приезжайте, Володя!
И тогда я приехал к нему.
Пинский сборник мой самиздатовский из стола достал. И сказал:
