– Ничего не выходит, Володя! Я пытался помочь, но – увы… Не хотят они вас издавать. Вам, надеюсь, ясно сейчас, что «они» – это те, наверху. Те, которые ныне у власти. В том числе, и в среде писательской. Почему – непонятно. Хотя догадаться можно, пожалуй. Из-за СМОГа, в первую очередь. Из-за ваших, пусть и не частых, публикаций стихов за границей. В зарубежных разных изданиях. Из-за вашей, такой очевидной, непохожести на советских стихотворцев. Из-за того, что поэт вы очень серьёзный, настоящий. Из-за того, что не станете вы идти на какие-то компромиссы. А уж в этом, поверьте, я ни секунды не сомневаюсь. Так что время для публикаций ваших, здесь, в отечестве нашем, как ни грустно мне говорить вам об этом, ещё не пришло. И поэтому надо ждать просветления, там, в грядущем, в жизни общества и в политике. И тогда, я уверен, будут вас на родине издавать. Вы работайте, вы пишите. И – мужайтесь. Вам надо выстоять. Всё равно вы уже состоялись, как поэт, и довольно давно. Всё равно вы такой, как есть. В самиздате вас любят и знают. И поклонников много у вас. Так что вы – уже победили. А невзгоды вас не сломают ни за что. Вас они закалят. Жизнь сурова, что тут поделаешь. Но зато ведь и хороша. Вы об этом прекрасно знаете. И когда-нибудь всё у вас наилучшим образом сложится. И спасёт вас именно творчество. И никто вас не остановит, не заставит идти на попятную. Всё равно вы вперёд идёте. А куда же ещё вам идти? Вы – поэт, и всё этим сказано. Всё равно – вы на верном пути!..
Взял я сборник свой самиздатовский.
И сказал:
– Да, я всё понимаю хорошо. Я пойду. Мне пора.
Пинский – мне:
– Но возьмите деньги! Пригодятся. Ещё приходите. Буду вам и впредь помогать.
Я сказал:
– Нет, денег не надо!
И простился с Пинским. И вышел, из квартиры тихой, в пространство. Там я был – на верном пути.
Не в моих это правилах – быть от кого-то зависимым, нет. И навязываться ни к кому, никогда, ни за что, я не стану.
Как живу я, так и живу.
Никого ни о чём не прошу.
Я такой, какой есть. Алейников.
Независимый человек.
Что важно для меня? Свобода.
Был всегда я – сам по себе.
И таким – навсегда останусь.
Неизменно – самим собою.
Налетевший внезапно ветер прошумел вдоль улицы. Небо помрачнело, потом – посветлело. Стало близким, ясным, высоким. Облака исчезли куда-то. Различил я звезду над собой.
Значит, в путь! Всё дальше и дальше.
Надо выстоять. Надо держаться.
Несмотря ни на что. Упрямо.
И дано мне это – судьбой…
…В семьдесят пятом году.
В тёплую пору, когда людей столичных, изрядно стосковавшихся, в месяцы прежние, по солнцу, доброму, щедрому, радовала природа свободным своим цветением и зеленью новой своей в окрестных парках и скверах, и люди, на солнышке щурясь, незаметно, неудержимо, становились и сами светлее, и легче им было дышать, и птицы повсюду пели о том, что выжить сумели, о том, что спеть не успели, но могут всё наверстать сейчас, и ветер весёлый, хмельной, летал над столицей, и всё, что встарь небылицей казалось, легко и просто уже превращалось в новь, и явь становилась былью, и всех чудес изобилье, как свет, проникало в кровь.
Наверное, в самом конце бурной этой весны.
Или в самом начале желанного для всех нас, нового лета.
Позвонил мне однажды Зверев.
Как нашёл меня? Как всегда.
По чутью своему, звериному.
– Алё! Это я. Привет! Приглашаю тебя на обед.
– Куда?
– К одному писателю. Советскому. Это так, для справки. Но человек он, так я думаю, вроде хороший. Собирает мои картинки. Покупает их иногда. Я решил, что тебе, как следует, надо поесть. Да и мне тоже не помешает. Повидаемся снова. А то мы давненько с тобой не виделись. Придёшь?
– Хорошо, приду.
– Тогда записывай адрес.
И Зверев продиктовал мне этот писательский адрес.
Я спросил его:
– Толя, скажи мне, можно с дамой туда прийти?
Зверев хмыкнул:
– Что, дама голодная? Как и ты?
Я сказал:
– Конечно. А ещё – ей будет приятно познакомиться там с тобой.
Зверев хрюкнул:
– Да пусть приходит. Можно, раз уж она – с тобой. А еды там хватит на всех. Жду обоих вас. Ну, до встречи!
В нужный день, в нужный час я приехал, вместе с дамой, к писателю этому, не припомню, как звали его, но, как Зверев сказал, советскому.
Разыскали мы, пусть и с трудом, на окраине, блочный дом. Перед ним – пустырь. А подальше – симпатичный, густой лесок.
Поднялись на нужный этаж. Позвонили несколько раз.
Дверь открыл нам – советский писатель.
Невысокий. Почти невзрачный. Но – приветливый. И весёлый.
– Заходите, друзья, заходите!
Мы зашли в небольшую квартиру. Двухкомнатную. А может, и трёхкомнатную. Но – компактную. С невысокими потолками. Как и сам советский писатель.
Навстречу нам ринулся Зверев:
– Приехали? Ну, хорэ!
Я сказал:
– Добрались. Нашли.
Зверев, щуря пристально глаз:
– Это дама твоя?
– Как видишь!
Зверев, глядя в упор:
– Хороша!
