Перфильев, бывший муж ее старшей сестры. О нем она так: «Умный, жестокий, занимал крупные должности в охранке. Душа в грязи, руки в крови». Она его боится, наверное, поэтому. Но почему он боится ее? Несколько раз за последний месяц Николай Аверьянович заходил к ней вечером — небритый, опустившийся какой-то, постаревший, будто ему не пятьдесят, а семьдесят, несвежие пристежные воротнички и обшлага дешевого белья «монокль», гадкие местные папиросы Стамболи и Мессаксуди, скверный запах турецкой водки, мастики — брыкаловки, как ее называют, — что с ним происходит? Кира брезгливо наливала ему стаканчик ликеру и, поговорив минут десять, выпроваживала. А тот, уходя, глядел проалкоголенными глазами на Алексея иронически. И как глядел! Алексей чувствовал, что вызывает у Перфильева странную, непонятную к себе симпатию.
Но сама, сама Кира Леопольдовна. Ее такие, казалось совсем недавно, таинственные, романтичные странности теперь в глазах поручика начали приобретать зловещие оттенки. Ее эрудиция, которой раньше так восхищался Алексей. Но ведь все это не то. Что она заставляет его читать? «Навьи Чары» Сологуба, «Санина» Арцыбашева, — так это же всё порно, не более... И Алексей ожигался стыдом, ловя себя на мысли, что от всей за этот месяц проглоченной литературной похабщины он уже порой стал поглядывать на русскую классику — целомудреннейшую из литератур мира — как будто через какое-то мутное, закопченное стекло... А альбомы. Боже, что за альбомы с фотографиями она ему подсовывала! Но Кира Леопольдовна, словно подслушав мысли Алексея, презрительно смеялась: «Не будь наивным мальчиком. Порнография существует для того, чтобы ее дегустировать. Запомни, нет слова «стыдно», есть — «пикантно». Кира, Кира... Нет, нет, она его, Несвитаева, любит ведь. Ах, черт, как все запутано! Но все это пустяки по сравнению с ее прям-таки нездоровым интересом к делам сугубо флотским. Таким, казалось бы, далеким от ее постельно-декадентского мира. А может, она...- он не хотел об этом и думать.
Но не думать человеку думающему трудно, просто невозможно. Даже если он потерял голову. Вот и думал, думал целыми днями инженер-поручик, невпопад отвечая на вопросы товарищей, подчас забывая о пище. Думал. Покуда не наступал вечер. А к вечеру он впадал в прострацию, становился почти сомнамбулой. Затравленно озираясь, бочком, бочком выбирался из кают-компании к себе в каюту — переодеваться.
— Наш умница вовсе заамурился, — вздыхал Аквилонов.
— Погиб поручик от дамских ручек, — ехидничал Тилен.
— Во сердцегрыз! Во блудодей! — восхищенно крякал Борщагин.
— Ваше благородие, Алексей Николаевич! — встречал его в дверях каюты вестовой Бордюгов. — Пожалели бы себя. Отощали, аж жуть! Чай десятую дырку в ремне вашем прошпиливаю — талия лядащая стала, как, эвон, у той вон тростиночки, — Павел кивал на фото тонкостенной Айседоры Дункан, что висело на стене, и сокрушенно вздыхал.
— Да пошли вы все с вашими заботами! — тоскливо восклицал поручик, вдевая отощавшие ноги в парадные брюки.
И бежал, бежал на Таврическую.
— Кира! Кира!! Прости, прости мои сомнения! Ты ведь колдунья, да? Волхвитка? Ну, скажи, скажи... скажи!
А она делает страшные глаза, выбрасывает вперед ладони с длинными нервными пальцами, пританцовывает и напевает:
— уже хохочет она, опрокидывая на софу поручика, не успевшего даже снять второй ботинок.
— А это — кто? — спрашивает через некоторое время любознательный «друг сердца».
— Что — «а это кто»?
— Кто автор?
— Боже! Какой де-комильфо! Да вы, поручик, кроме своих Пушкиных и Тютчевых, о настоящей поэзии и понятия-то не имеете!.. Это Измайлов... Сашка... Искандер... милый шалун. Но я его не люблю. Пересмешник. Это он на Зинаиду пародию наядовитил.
— На какую еще Зинаиду?
— Да Гиппиус же.
— А-а, Гиппиус! — в голосе поручика злорадство. — Это та — что:
— Она, что ли?
— А это кто же сочинил? — теперь уже растерянно спрашивает Кира Леопольдовна.
Но тут же в глазах ее появляются ледяные кристаллики, и она медленно, раздельно, с нехорошей улыбкой цедит сквозь зубы:
— Кажется, мой мальчик вздумал бунтовать? Не со-ве-тую!
