Я отправился в отведенную мне хату в центре деревни. Тьма — хоть глаз выколи. Адъютант Смирнов (моего прежнего адъютанта Морозова ранило) освещал дорогу фонариком, но я все же ухитрился дважды провалиться в глубокую колдобину и весь вымок. В хате нас встретила женщина лет сорока пяти. Звали ее Анной Максимовной. Она захлопотала около натопленной печки. Есть я не хотел, попросил лишь кипятку. Адъютант заварил в котелке чаю, выложил сахар, банку варенья, хлеб, тушенку. Пригласили к столу и хозяйку.
Она застеснялась и как-то скорбно потупила взгляд.
— Садитесь, пожалуйста, — поддержал меня Смирнов. — И сынка своего приглашайте.
Женщина промолчала, но, налив себе стакан чаю, присела к столу на краешек стула.
Адъютант поднялся, приоткрыл дверь в соседнюю комнату:
— А ты что, Костя? Иди чай пить.
Я не расслышал ответа Кости. Вернувшись к столу, Смирнов усмехнулся:
— Гордый парень…
Смирнов уже побывал в этой хате сегодня. Дорогой он мне рассказал, что у хозяйки есть сын лет восемнадцати.
— Хозяин-то где? На фронте, наверное? — спросил я женщину.
Она замялась, глаза наполнились слезами.
Вдруг дверь соседней комнаты распахнулась, и на пороге вырос юноша с бледным скуластым лицом. Гневный взгляд пария будто прожигал насквозь:
— Полицай вин — вот хто… С хрицами тикал… и нэ батько вин мне, запомнитэ, мамо… Нэма в мини батьки! — Голос Кости дрожал от волнения, обиды и гнева.
По щекам Анны Максимовны текли слезы, она не вытирала их, сидела, ссутулившись, перед нетронутым стаканом чаю.
Много всякого повидал я за три без малого года войны, но такого… Я понимал трагедию, разбившую эту семью, истерзавшую души представших передо мной людей. Мне вдруг до физической боли стало жалко юного Костю. Ведь он считал, что жизнь его сломана из-за отца, что удел его отныне — всеобщее презрение.
— Ты, Костя, вот что, присядь-ка к столу, — сказал я и придвинул стул.
После некоторого колебания он сел. Я налил ему чаю, подал сахар.
— Спасибо, — буркнул он, — не мне радяньский хлиб-цукор исты.
— Ты комсомолец?
— А як же? С сорок первого року.
— Как же твой батько в полицаи угодил? Кулак, что ли, бывший?
— Та ни, колхозники мы, Воронцы хфамилия, — торопливо заговорила вдруг Анна Максимовна. — В сорок первом роки, в июле, узяли Петро у Червону Армию. Чериз мисяц — нимцы прийшлы. А неделька минула — и мий чоловик явився. Одежа гражданска, сам босый, говорить, выходил из окружения… А Ваську Остапенку з Буртов нимцы главным полицаем назначили. Воны у молодости парубковалы з Петром. Явивси с самогоном, выпилы. Васька и говорить: «Пийдешь до мени у полицию. А ни пийдешь, кажу, що байстрюк твой — комса, а ты червоноармиець. Коську — к стенке, тебя — у концлагерь. Идешь до мини?» Ну мий и согласився. Уж и натерпелась я, товарищ командир, — вмереть легше… — Анна Максимовна расплакалась в голос и выбежала из комнаты, прижимая к лицу платок.
Пока она рассказывала, Костя сидел с каменным лицом, и лишь мертвенная бледность выдавала его состояние.
— Ничего, парень, сын за отца не ответчик, — попробовал успокоить его Смирнов. — В гражданскую, знаешь, как было? Вон у Шолохова…
Костя взглянул на него невидящими глазами, затем обернулся ко мне.
— Товарищ полковник… — Голос его сел от волнения. Он перевел дух, я ждал. — Товарищ полковник… возьмите меня в армию. Раз сын за батьку не ответчик…
— А что ты знаешь из солдатского ремесла? — улыбнулся я.
Костя сорвался с места, выбежал в соседнюю комнату и выложил на стол значок ворошиловского стрелка и удостоверение к нему.
— Ну, положим, винтовку ты знаешь, стреляешь из нее хорошо, да ведь теперь у нас автоматы.
И опять Костя сорвался с места, только теперь он выскочил на улицу и вернулся не сразу.
— Вот посмотрите, товарищ гвардии полковник, сейчас пушку прикатит, — сказал Смирнов. — Шустряга парень…
Костя вернулся, держа в руках немецкий пулемет МГ.
— Магазин в ем полный, не сомневайтесь.
— Ну, ты мужик отчаянный, — рассмеялся Смирнов.
— Что ж, спасибо за трофей, товарищ Воронец. — Я пожал Косте руку, встал. — А насчет армии что-нибудь придумаем. — Склонился к уху Кости, шепнул: — Иди успокой мать, поговори душевно, не видишь — замучилась она…
Долго не мог я заснуть в ту ночь, размышляя о неведомом мне Петре Воронце, ставшем пособником врага, о страдающей его жене, о комсомольце Косте, у которого за два с половиной года оккупации не погас комсомольский огонек…
Утром пришел подполковник Грозов. Он был явно чем-то взволнован.
— Ну, раздевайся, садись завтракать, рассказывай, что случилось, — спросил я.
Грозов снял и повесил на гвоздь шинель, фуражку, причесал и без того аккуратно зачесанные назад, открывающие высокий лоб волосы, сел к столу. Смирнов налил ему чаю.
— Так ты, Иван Никонович, в самом деле ничего не знаешь о моей переброске под Бурты? — спросил Грозов.
— Узнал только сегодня.
— Видал, какие дела! Начальство что-то замышляет, делает перегруппировку, и все молчком. Перебрасывают с участка на участок, а зачем — неизвестно.
